Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Warum ihr so denkt? (нем. Почему вы так думаете?) – хотя голос Белецкого был уже ровен, язык Шиллера в полной мере выдавал обуревающее его беспокойство.

– Потому что он пишет: «Продолжить игру… На этот раз…» и про ассоциации спрашивает, – объяснил Дмитрий Николаевич. – Если бы в письме было написано про намерение убить меня, он бы написал что-нибудь вроде: «Окончить игру» и «В завершение».

– Modus operandi предыдущих убийств тоже говорит в пользу того, что об убийстве Дмитрия Николаевича речи не идет, – поддержал Дягелев. – Когда убийца решит убить Руднева, предупреждать он его точно не станет. Потому что любой здравомыслящий человек после такого предупреждения никому не позволит приблизиться к себе таким образом, чтобы придушить голыми руками, глядя в лицо… Разве только убийцей окажется женщина, чарам которой господин Руднев наивно поддастся…

Дмитрий Николаевич жестом прервал рассуждения Филиппа Ивановича о роковом коварстве дамского обаяния и спросил:

– Анатолий Витальевич, сколько в конторе пишущих машинок?

– Три «Ремингтона», – ответил надворный советник и тут же кликнул дежурного. – Мне прямо сейчас нужны образцы текста с трех пишущих машинок, – приказал он и надиктовал текст записки.

Дежурный кинулся исполнять, а Терентьев спросил Руднева:

– Если предположить, что смысл написанного: «картина при вас», это что-то вам говорит? У вас есть полотна этого – как его, дьявол?! – Босха?

– Что вы, Анатолий Витальевич! – отмахнулся Дмитрий Николаевич. – Я, конечно, богат, но не настолько, чтобы иметь в своей коллекции работу Иеронима Босха. Наследие великого нидерландца – это десяток или пару десятков творений, а подлинное авторство установлено у пяти-семи. Насколько я знаю, в России ни в частных коллекциях, ни в общественных музеях Босха нет.

– Тогда, может быть, имеется в виду, что вы изображены на его картине? – продолжал допытываться Терентьев.

– Помилуйте! Босх жил и творил в пятнадцатом веке!

– Ну, не буквально! Вы же говорите, что у вас есть какие-то там ассоциации, – настаивал надворный советник. – Вдруг у него где художник нарисован? Или… Или миннезингер какой в одной перчатке?.. Я не знаю, кто еще может быть на вас похож?

Руднев покачал головой.

– Вы, Анатолий Витальевич, видимо, не представляете специфику изобразительной формы Босха. У него, так сказать, очень своеобразные работы, особенно в плане персонажей. На его картинах обычно очень много образов, абсолютно фантастических и парадоксальных. Он рисовал воображаемых тварей, символических химер, исчадий ада. С учетом отношения ко мне преступника он мог углядеть меня буквально в каждой картине.

– То есть у вас нет идей?

– У меня есть идея! – неожиданно сказал Белецкий и, оторвавшись от подоконника, направился к двери. – На углу напротив книжный магазин господина Собакина. У него лучшие литографические альбомы купить можно. Глядишь, и Босх у него найдется, которого в вашей библиотеке, Дмитрий Николаевич, к слову сказать, нет. Дайте мне пять минут, господа.

С этими словами Белецкий спешно ушел.

Тем временем вернулся дежурный и принес три копии записки, отпечатанные на конторских машинках. Руднев впился в них наметанным взглядом, с минуту внимательно разглядывал, сравнивая с оригинальной запиской, а после отдал Терентьеву, покачав головой.

– Злоумышленник печатал на другой машинке, – заявил он уверенно – И на ней же он печатал прошлую записку, ту, что на «Клевете».

Надворный советник нацепил очки и сам повторил экспертизу, хотя и не сомневался в выводе Руднева, обладающего феноменальной способностью запоминать и различать любого вида изображения, шрифты, почерки, а, кроме того, лица.

Пока Руднев с Терентьевым сопоставляли литеры, Дягелев допытывался у дежурного, не оставлял ли ему доктор Рыбинский заключение для господина надворного советника. Ответственный малый воскресил в памяти события дня в мельчайших подробностях и сообщил, что Евдоким Лаврентьевич ему ничего не оставлял, а также подтвердил, что незадолго до пожара ассистент испросил разрешения воспользоваться телефоном, чтобы, по его словам, позвонить Филиппу Ивановичу, а после сразу ушел.

– Евдоким Лаврентьевич сильно хромал? – спросил Руднев.

– Так, ваше высокородие, он же всегда хромает, – отозвался дежурный.

– Вам не показалось, что в этот раз больше обычного? – уточнил Терентьев.

– Да, я ж к нему не присматривался, – замялся дежурный. – Оно ж неудобно, коли у человека изъян какой… – служивый непроизвольно покосился на перчатку Руднева и совсем смутился.

– А в целом Евдоким Лаврентьевич как выглядел? – задал вопрос Филипп Иванович, у которого от беспокойства о помощнике заметно убавилось обычного для него высокомерия и раздражительности. – Вам не показалось, что он нездоров или расстроен?

Дежурный наморщил лоб, старательно припоминая:

– Вот теперь, когда вы меня спросили, господин доктор, я начал думать, что он, может, и вправду хворым был, – ответил дежурный. – У него пот по лицу градом тек. Это вроде по жаре-то такой и немудрено, мы все тут взмыленные, что кони в упряжи, но он уж больно бледный был, аж зеленый, и руки у него тряслись, я заметил.

Терентьев вопросительно воззрился на доктора, и тот утвердительно качнул головой:

– Евдокима Лаврентьевича несколько раз так прихватывало, что мне приходилось ему морфий колоть, – сказал Филипп Иванович. – Если и в этот раз боль была такой же сильной, он мог по дороге домой потерять сознание. Возможно, он попал в больницу. А может, грабители воспользовались его беспомощностью, и он теперь лежит в какой-нибудь грязной подворотне с ножом в боку или с головой проломленной!

– Да будет вам, Филипп Иванович! – проворчал Терентьев, впрочем, без чрезмерной уверенности. – Средь бела-то дня человеку максимум карманы вывернуть могут, тем более если, как вы предполагаете, он в бесчувствии находился и сопротивляться бы не стал. Найдем мы вашего Рыбинского, не беспокойтесь!

И Анатолий Витальевич дал распоряжения насчет немедленных поисков.

Тут вернулся Белецкий, неся под мышкой нечто, завернутое в дорогую бумагу.

Он выложил сверток на стол и бережно развернул.

– Это сборник мастеров Северного Возрождения, – пояснил он. – В нем есть пять литографий Босха: «Семь смертных грехов», «Сад земных наслаждений», «Воз сена», «Ecce Homo», «Искушение святого Антония».

Белецкий раскрыл альбом на нужной странице и стал перелистывать.

Терентьев шумно втянул воздух через стиснутые зубы.

– Я говорил вам, что Босх по-своему уникален, – начал Руднев, понявший реакцию Анатолия Витальевича на свой лад. – Он рисовал чудовищ, которые символизировали…

– Руднев, избавьте меня от ваших лекций! – простонал надворный советник. – Это же ужасно!

– Мои лекции или Босх? – несколько уязвленно уточнил Дмитрий Николаевич.

– Количество народа на этих картинах! – рявкнул Терентьев, снова и снова перелистывая альбом. – Он же бойню устроит! Дмитрий Николаевич, вы сказали, что всего известно около двадцати картин. Скажите мне, что не на всех из них базарный день нарисован!

– Не на всех, – подтвердил Дмитрий Николаевич рассеянно, а