Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

class="p1">– Видите ли, – осторожно начала она, постепенно наращивая темп речи, будто ее подгоняло опасение, что гнев оракула в любой момент может обрушиться на ее голову. – Оракул, как вы предположили, говорит со мной не на сеансах. Я общаюсь с ним в другое время. Я получаю от него ни к чему не привязанные фразы, иногда законченные, иногда отрывочные и неоднозначные. Иногда даже просто слова. А уже слыша вопросы, я догадываюсь, к чему относились его прорицания. В правильности трактовки и состоит талант пифии, который, скажем так, дополняет чудесный дар слышать оракула. Иногда прорицания содержат в себе указания на того, кому они предназначены. В отношении автора открытки было указание на суть вопроса и цвет волос. В отношении вас все также было однозначно, но куда как более жестоко. Оракул сообщил мне, что вопросы станет задавать тот, кто войдет в мой дом вместе с непоправимой бедой и кого я узнаю по руке.

Флора замолчала. В глазах ее стояли слезы. Она промокнула их платком и накинула на лицо черный газ. Руднев осторожно коснулся ее руки.

– Мадмуазель Флора, простите, что вынужден терзать вас, – проговорил он с неподдельной искренностью.

Женщина отдернула руку и натянуто произнесла:

– Прошу вас, господин Руднев, давайте прекратим разговор и просто помолчим. Я не в состоянии более отвечать на вопросы сыщика, а галантного кавалера с радостью избавляю от необходимости развлекать меня беседой. Я буду счастлива проехаться в молчании. Вы ведь способны оказать мне эту любезность?

Дмитрий Николаевич церемонно кивнул, и всю оставшуюся дорогу до Пятницкой между ними не было произнесено ни слова.

Наконец экипаж остановился перед доходным домом Григорьева.

Дворник, который несколько дней назад особой любезности в отношении Руднева не проявил, на этот раз был сама услужливость и участие. Он выразил Флоре свои соболезнования и вызвался оказать ей всяческую помощь в сборе и вывозе вещей покойной сестры. Бормоча прочувственный вздор и беспрестанно кланяясь, дворник проводил Флору и Дмитрия Николаевич на верхний этаж, отпер перед ними дверь небольшой уютной квартиры и деликатно исчез.

Последняя дельфийская пифия мужественно шагнула в прихожую, а из нее твердой поступью вошла в светлую аккуратную гостиную. Женщина остановилась, повела вокруг себя напряженным взглядом, и тут самообладание ей изменило. Глухое рыдание вырвалось из ее груди, рука дернулась, ища опоры. Дмитрий Николаевич, все это время безмолвно и неотступно, словно тень, следовавший подле Флоры, привлек ее к себе и обнял. Уткнувшись ему в грудь, женщина горько разрыдалась. Несколько минут они простояли так посреди пустынной гостиной. Флора безутешно плакала, не пытаясь скрывать своего горя, а Руднев держал ее в своих объятьях, гладил по волосам и шептал простые, но искренние слова утешения.

Наконец пифия успокоилась. Утерев слезы, она вошла в комнату сестры. Руднев почтительно остановился в дверях.

Комната эта скорее походила на комнату маленькой девочки, чем на комнату взрослой женщины. По стенам были развешаны пасторальные картинки, постель и кресла были закиданы множеством шелковых подушек с кружевными оборками, на туалетном столике лежали пустяшные украшения из стекла и бисера, разноцветные ленты и резные гребни, а на крытом белым лаком и позолотой комоде размещалось бесчисленное количество кукол в оборчатых платьях, мужских костюмах и военных мундирах.

– Агата очень куклы любила, – пояснила Флора с грустной улыбкой, проследив направление взгляда Руднева. – Я ей скупала все, что могла найти. Она все их называла «Флора» или «Папа». Как думаете, Дмитрий Николаевич, можно все это в детский приют отдать?

– Думаю, за такое богатство воспитанницы на вас молиться станут, – мягко улыбнулся Руднев. – Моя сестра тоже все свои куклы в богадельню отдала.

– У вас есть сестра?

– Была, – тихо ответил Дмитрий Николаевич и доверительно добавил: – Она вместе с нашей матерью погибла в пожаре, когда мне было семнадцать. А отец погиб в исследовательской экспедиции, когда мне и десяти еще не было… Вы все верно про одиночество и потери подметили.

– Простите, – смущенно отозвалась Флора. – Я не знала, что настолько в точку попала, – она суетливо кинулась к комоду. – Я так бесцеремонно отнимаю ваше время, Дмитрий Николаевич! Мне нужно всего несколько минут!

Пифия вынула из ящика китайскую шелковую шаль ярко-бирюзового цвет и расправила ее на столе. После она сложила в нее несколько вещей: коралловые бусы, битого молью бархатного медвежонка, маленькую деревянную иконку, альбом с рисунками и фотографию, на которой статный русский морской офицер обнимал красивую гречанку с двумя очаровательными младенцами на руках.

– Это все, – сказала Флора, сворачивая шаль. – Более мне здесь ничего не нужно.

Не оглядываясь, она вышла из квартиры, прижимая к груди сверток с реликвиями.

Руднев подсадил женщину в экипаж и спросил:

– Нужен ли я вам еще, сударыня?

Пифия сжала его руку и проникновенно взглянула в глаза.

– Я несказанно благодарна вам, Дмитрий Николаевич, но теперь я предпочла бы остаться одна.

– Велите телефонировать мне, когда вернетесь домой, – попросил Руднев и дал знак кучеру трогать.

Когда экипаж Флоры отъехал, Дмитрий Николаевич кликнул извозчика и повелел отвезти себя на Пречистенку.

Как оказалось, Белецкий вернулся домой, опередив Руднева всего минут на десять. Покуда Дмитрий Николаевич сопровождал Флору, его друг успел заехать в художественные классы и позаимствовать там еще несколько литографий Босха, а кроме того, умудрился раздобыть обширный список студентов, обучавшихся в университете в то же время, что и Руднев.

– Где ты список-то взял? – подивился Дмитрий Николаевич. – Его же только официальным путем через ректорскую канцелярию запросить можно.

– Официальным путем мы бы его вечность получали, – с довольным видом ответствовал Белецкий. – А я решил воспользоваться старыми связями.

– Не припомню, чтобы у тебя была интрижка с женой университетского архивариуса.

– Дмитрий Николаевич, – возмутился Белецкий, – ваши оценочные суждения о характере моих отношений с женщинами total inakzeptabel (нем. абсолютно недопустимы)! И должен вам сообщить, что никогда не имел чести знать упомянутую вами особу и пользоваться ее расположением.

– Так откуда у тебя список? – пряча улыбку, повторил вопрос Руднев.

– Из библиотеки. Я хорошо знаю ее хранителя. Он заядлый библиофил, помешанный на исторических монографиях, а, как вам известно, в коллекции вашего отца есть несколько редких изданий. На почве этих книг мы с ним в свое время и сошлись.

– Хранитель библиотеки? – поразился Дмитрий Николаевич. – Это тот старый зануда, который вечно пилил нас за наше небрежное, по его мнению, отношение к книгам?

– Он самый, – подтвердил Белецкий. – И в силу своего занудства, как вы изволили выразиться, он ведет списки всех студентов, чтобы делать в нем пометки об их библиофильских грехах.

– Не удивлюсь, если это ты его надоумил, – усмехнулся Руднев.

Белецкий пожал