Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

Спустя несколько минут из-под его карандаша появилось изображение юноши в складчатом плаще с книгой на коленях и пером в руках. Молодой человек сидел посреди пустынного пейзажа. Перед ним на холме возвышалась крылатая фигура ангела. У ног юноши смирно сидел сокол. В левом верхнем углу рисунка угадывалось изображение Богородицы с младенцем, а в правом нижнем – было нарисовано некое чудовище с головой человека, телом ящерицы, мохнатыми лапами и пернатыми крыльями.

– Что это? – спросил Терентьев, когда Дмитрий Николаевич протянул ему рисунок.

– Так выглядит композиция еще одной картины Босха. «Святой Иоанн на Патмосе».

– Мне нравится, – одобрительно сказал надворный советник. – По крайней мере здесь всего четыре трупа, плюс одна оторванная голова… Но почему вы именно про эту картину подумали, Дмитрий Николаевич?

– «Картина с вами» – «картина при вас»… – ответил Руднев. – Видите ли, господа, такая картина у меня есть.

Все, включая Белецкого, уставились на Дмитрия Николаевича с удивлением.

– Вы давеча сказали, что работы Босха для вас дороговаты, – напомнил Анатолий Витальевич.

– Я не про оригинал говорю, – объяснил Руднев. – У меня есть копия. Я нарисовал ее с литографии, когда еще в университете учился. Вышло отвратительно, но она до сих пор где-то в моей мастерской валяется.

– Боюсь себе представить, что у вас там еще валяется, – проворчал Белецкий.

– А я боюсь другого, – сказал Руднев, – если речь об этой картине, мститель бывал в моей мастерской. Возможно, он знал меня в студенческие годы, а может, и раньше… – Дмитрию Николаевичу припомнилась визитка с солнцеворотом, и он смолк, а потом тихо признался: – Его осведомленность о моей жизни меня пугает.

На несколько секунд воцарилось молчание, которое прервал Белецкий.

– Я принес из магазина Собакина еще кое-что, – сказал он и протянул Дмитрию Николаевичу вдвое сложенный листок.

Руднев развернул и в пятый раз прочел текст записки. Сверив с оригиналом, он произнес тоном, не допускающим сомнений в его словах:

– Это напечатано на одной машинке. Откуда ты это взял, Белецкий?

– У Собакина в зале стоит пишущая машинка, на ней может напечатать любой, заплатив гривенник за страницу.

– Кто-нибудь видел, кто на ней сегодня печатал?

– Нет, но управляющий сообщил… Простите, Филипп Иванович, я просто излагаю факты!.. Он видел, что в магазин заходил хромой, по описанию очень похожий на Евдокима Лаврентьевича.

Лицо Дягелева посерело, и почтенный доктор как-то враз постарел и осунулся.

– Филипп Иванович, – попытался успокоить друга Анатолий Витальевич, – это ничего не значит! Мало ли зачем ваш помощник туда зашел! Может, книгу хотел купить!

– Да, конечно… – потерянно ответил доктор и взглянул на надворного советника с надеждой. – Вы уж его найдите, Анатолий Витальевич! Найдите, друг мой! Покуда беды не случилось!

Глава 19

Несмотря на то, что Терентьев в общем и целом согласился с тем, что в записке преступника речи о расправе над Дмитрием Николаевичем не шло, он все-таки настаивал, чтобы Руднев с Белецким вернулись на Пречистенку и до поры до времени не предпринимали никаких вылазок.

– Пока журналиста и Рыбинского не найдем, посидите-ка вы, Руднев, дома, – велел он. – Вам есть чем там заняться! Знакомых по университету вспомните и тех, кто в дом ваш вхож, и кто в вашей мастерской мог бывать. Вам, Дмитрий Николаевич, нужно всю вашу жизнь наизнанку вывернуть и перетрясти. Этот человек вас знает, и вы его, скорее всего, знаете или хотя бы догадываетесь о его существовании. Но это враг неявный! Вы чем-то подкормили его болезненную фантазию, хотя прямого конфликта между вами могло и не быть. Подумайте, кто может на вас зуб иметь? Да такой зуб, что он в пасти не помещается.

Руднев противиться намерения не имел, но судьбе было угодно, чтобы его возвращение домой несколько отложилось.

Судьба поджидала Дмитрия Николаевича в щегольском экипаже у дверей конторы, приняв на этот раз образ очаровательной женщины в строгом темно-лиловом платье и элегантной шляпе, пышно декорированной черным газом. Это была последняя дельфийская пифия.

– Дмитрий Николаевич, мне нужно с вами переговорить, – сказала Флора в ответ на приветствие Руднева. – Мы могли бы прокатиться? Но только вдвоем…

– Мне это не нравится, – шепнул Белецкий. – Дмитрий Николаевич, вспомните, что Дягелев говорил про ваше чрезмерное доверие женщинам.

– Обещаю быть осторожным, если мадмуазель вдруг кинется ко мне в объятия, – улыбнулся в ответ Руднев и подсел к Флоре в экипаж.

Они выехали на Тверскую и повернули в сторону Охотного Ряда. Флора разговора не начинала, и Дмитрий Николаевич терпеливо молчал. Когда экипаж пересек Моховую и двинулся дальше в сторону Кремля, Руднев наконец спросил.

– У нашей прогулки есть цель, или мы просто любуемся видами Москвы?

– Мы едем в Замоскворечье, – торопливо ответила пифия. – На Пятницкую.

– В дом, где жила Агата?

– Да, – Флора снова замолчала.

Руднев еще немного подождал и снова спросил.

– О чем вы хотели говорить со мной, сударыня?

Женщина подняла на него глаза, и лицо ее приобрело виноватое выражение.

– Простите, Дмитрий Николаевич, я вас обманула, – призналась она. – Никакого разговора у меня к вам не было. Я просто хотела съездить на квартиру Агаты, чтобы забрать оттуда ее личные вещи, которые дороги мне как память о сестре. Ехать одной мне было слишком тяжело, а брать с собой Золотцева или Калисто я не хотела. Иннокентий Федорович слишком суетится и переживает. Калисто, наоборот, холодна, как мрамор. Других близких людей у меня нет. Вот я и подумала о вас.

– Я тронут вашим доверием, сударыня, и почту за честь быть вам полезным, хотя и не могу понять, чем все это заслужил.

– Ничем не заслужили, – вздохнула пифия. – Но вы одинокий человек, которому случалось пережить тяжелую потерю, поэтому я надеюсь, что вы способны меня понять и оказать мне поддержку.

– С чего вы взяли, что я одинок, и что я кого-то терял?

– А разве это не так? – Флора с грустной улыбкой испытующе воззрилась на Руднева. – Можете не отвечать, Дмитрий Николаевич, я и так знаю.

– Вам оракул нашептал?

– Оракул тут ни при чем. Просто, когда столько лет слушаешь вопросы людей о сокровенном и о суетном, поневоле начинаешь разбираться в людях и угадывать их секреты. Я научилась читать человеческие сердца и мысли настолько, что могу разоблачить даже самого искусного притворщика. А вы, Дмитрий Николаевич, должна заметить, талантом притворства не блещете.

– Что же вы читаете во мне? – улыбнулся Руднев.

– Вы правда хотите знать?

– Хочу.

– Что ж… Как я уже сказала, вы человек одинокий, но одиночеством этим не тяготитесь и довольствуетесь