Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

плечами, давая понять, что не находит ничего смешного в замечании Дмитрия Николаевича, и передал ему списки со своими карандашными пометками, сделанными исключительно аккуратным каллиграфическим почерком.

– Я отметил тех, чьи имена помню, проранжировав по характеру ваших отношений от дружеских до неприятельских и по степени близости от близких до шапочного знакомства. Должен заметить, недругов припомнить я смог совсем немного, как, впрочем, и друзей. Этот список, Дмитрий Николаевич, отличное свидетельство замкнутости и нелюдимости вашей натуры. Однако вам стоит просмотреть его самому. Я мог кого-то позабыть или и вовсе не знать. Возможно, эти имена освежат вашу память, и вы припомните истории, в которых кто-то может считать вас своим обидчиком.

Руднев пролистнул список, поражаясь пунктуальности и скрупулезности своего друга, умудрившегося назначить оценку отношениям более чем десятилетней давности, часть из которых Дмитрий Николаевич сам уж и вовсе придал забвению.

Угадав по выражению лица Руднева, что тот несколько растерян, Белецкий попытался направить мысли Дмитрия Николаевича в нужное русло:

– Если рассматривать версию про святого Иоанна, кто мог знать про вашу копию?

Руднев назвал фамилию и выискал ее в списке с пометкой о неблизком знакомстве и нейтральном характере отношений.

– Мы несколько раз в художественных классах встречались, – припомнил Дмитрий Николаевич. – Там я, собственно, литографию и увидел. Попробовал нарисовать, но мне абсолютно не удались цвета, тени и фактура. Лубяная картинка вышла.

– А ваш товарищ знал про вашу попытку?

– Я при нем набросок делал. Он на медицинском учился и еще, помню, смеялся, что саранча у меня с головой их преподавателя фармакологии получилась.

– Медик? – переспросил Белецкий с нажимом.

– Белецкий, да мало ли я людей на медицинском знал! – отмахнулся Руднев. – Вон у тебя сколько отмечено!

Дмитрий Николаевич пробежал глазами столбец имен и внезапно замер.

– Что? – встрепенулся наблюдавший за ним Белецкий. – Вы кого-то вспомнили?

Руднев указал на одно из имен и спросил:

– Откуда он здесь? Филипп Иванович говорил, он в Петербурге учился.

Белецкий взглянул и прочел: «Евдоким Лаврентьевич Рыбинский».

– Но диплом-то, по словам Дягелева, он получал в Московском университете, – заметил Белецкий и предположил: – Видимо, Рыбинский пользовался библиотекой, когда к защите готовился. Обратите внимание, что у всех указаны интервалы в несколько лет, а у Рыбинского – только один год, тот самый, когда и вы, Дмитрий Николаевич, диплом получали.

Руднев нахмурился. Год окончания университета был ознаменован многими печальными событиями, в которых Руднев, так или иначе, принимал участие. Это был год революционной студенческой смуты, страшным апофеозом которой стала демонстрация, унесшая жизни полтора десятка человек, и в которую оказались по уши замешены два близких друга Дмитрия Николаевича. Тогда же Руднев, по сути, впервые в полной мере участвовал в криминальном расследовании, в котором хитро переплелись политика, сатанизм и тщеславные амбиции. Дмитрий Николаевич не мог припомнить, чтобы в этих событиях хоть как-то фигурировал Евдоким Лаврентьевич, но полностью исключить участия в них озлобленного бывшего террориста было нельзя. Как нельзя было и отбросить возможность того, что товарищ Руднева по художественным классам мог каким-то образом пересечься с Рыбинским и поведать ему про копию Босха.

Размышления Руднева были прерваны телефонным звонком. Белецкий поднял трубку и ответил. Звонил Золотцев с сообщением, что их яснословие вернулись домой и велели еще раз поблагодарить Дмитрия Николаевича за его любезность и потраченное время. Руднев забрал у Белецкого трубку.

– Иннокентий Федорович, – спросил он, с трудом вклиниваясь в поток восторженных и благодарных слов, которые обрушил на него экспрессивный фамильяр. – Ответьте мне на несколько вопросов. Во-первых, дома ли Калисто?

Золотцев затараторил, что гречанка дома, но находился в крайне подавленном состоянии, что она заперлась в своей комнате и плачет и что даже для их яснословия Калисто сказалась больной, поручив госпожу заботам младших горничных. Дослушивать Руднев не стал и, снова перебив Иннокентия Федоровича, задал второй вопрос:

– Скажите, господин Золотцев, приходилось ли вам за последний месяц сталкиваться с человеком, который бы заметно хромал? Возможно, кто-то из вашей агентуры или из посетителей сеансов?

Фамильяр задумался, но потом его голос снова бойко зазвучал среди треска и шелеста телефонной линии.

– Нет, господин Руднев, среди моих знакомых хромых нет. И на сеанс никто такой не приходил.

– А тот, про кого вас расспрашивала мадмуазель Флора? Вы ей еще открытку от него отдали. Игрок, играющий игру. Он не хромал?

– Нет! С чего вы взяли? Он опоздал и ушел не попрощавшись. Представляете, такой homme grossier (фр. грубиян)? Он был рыжим и в огромных роговых очках. Видимо, совершенно близорукий. Однако с ногами у него точно все было в порядке! Я отлично помню!.. А почему вы спрашиваете, Дмитрий Николаевич?

– Не важно, – ответил Руднев, намереваясь уже прервать разговор, но Золотцев был неугомонен.

– Это имеет отношению к расследованию? К покушению на их яснословие? Просто если это так…

– Что если это так? – тянувшаяся к рычагу рука Дмитрия Николаевича замерла в воздухе.

– Ну, если все так серьезно, я готов поступиться манерами и, так сказать, немного ragots (фр. посплетничать).

– Да говорите же! – Руднев не выдержал и повысил голос.

– Видите ли, мне совершенно случайно стало известно, что у Калисто есть поклонник. Я несколько раз видел, как они встречались. Не подумайте чего! У них все пристойно! Я слышал, как он делал ей предложение! Это вполне приличный человек! Кажется, врач… Так вот, он немного прихрамывает. Но вы ведь понимаете…

– Иннокентий Федорович, подождите! – прервал фамильяра Руднев. – Как выглядит этот человек?

Золотцев рассказал, а после ответил на несколько уточняющих вопросов с уверенностью и четкостью, делающими честь его наблюдательности. По всему выходило, что поклонником гречанки был не кто иной, как Евдоким Лаврентьевич Рыбинский.

Глава 20

День у Савелия Галактионовича выдался невероятно ярким на впечатления.

Утро началось волнительно и радостно, поскольку Савушкин предвкушал триумф своего дедуктивного гения, и даже вроде как все к этому триумфу успешно шло, но совершенно внезапно закончилось полным и оглушительным фиаско. Сперва проникшийся высказанными Савушкиным выводами Анатолий Витальевич все-таки отказался их принять и учинил упирающемуся в своей правоте помощнику строгий разнос. А после и вовсе репутация Савелия Галактионовича понесла непоправимый урон в результате позорного провала так хитроумно организованного им психологического эксперимента.

Уж и всего этого хватило бы Савушкину для того, чтобы мучиться от постыдных воспоминаний и переживать из-за них еще месяц, но Господь имел намерения подвергнуть младшего делопроизводителя в тот же день еще одному испытанию. И вот тут-то Савелий Галактионович затруднялся с оценкой проявленных им качеств. С одной стороны, он, конечно, не сплоховал, когда тушил пожар и