Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

героические картины задержания вооруженных до зубов преступников, и в его фантазиях он непременно демонстрировал пример хладнокровия и отваги, проявлял чудеса меткости и, главное, был надежно заговорен от бандитской пули. Однако после давешнего происшествия в архиве представления младшего делопроизводителя о перестрелке претерпели серьезный пересмотр, и она уже не казалась ему таким уж захватывающим и интересным приключением.

Савелий Галактионович не то чтобы испугался, но дыхание ему перехватило, а сердце забилось так, что, казалось, готово было выскочить из груди. Впервые Савушкину подумалось, что он взаправду может умереть. Вот так вот просто жил себе на белом свете кабинетский регистратор Савелий Галактионович Савушкин двадцати двух лет отроду, и вдруг в одно мгновение его не стало!

В мысли этой было что-то невероятно возвышенное, что требовало от младшего делопроизводителя какого-то значительно поступка под занавес его, надо признать, не такой уж и долгой жизни. И Савушкин стал лихорадочно соображать, что бы это могло быть.

В книгах, которые он читал, идущий на смерть герой обычно либо признавался в любви своей даме сердца, либо просил у кого-нибудь прощения. Первое, понятное дело, в текущем моменте сделать было никак нельзя, да и, сказать по чести, не успел еще Савелий Галактионович обзавестись такой душевной зазнобой, чтобы, готовясь ко встрече со Всевышним, было бы у него стремление клясться ей в нежных чувствах. А вот вариант повиниться был вполне себе реализуемым и, более того, как нельзя более уместным.

Собравшись с духом и проникнувшись торжественностью момента, он выпалил, прервав воцарившееся на несколько минут молчание:

– Дмитрий Николаевич! Я прошу вас простить меня за мои оскорбительные подозрения в ваш адрес и за глупую историю с повешенным. То есть не повешенным, а только изображавшим оного с целью ввести вас в заблуждение для возможности понять… – младший делопроизводитель совсем запутался, стушевался и смолк.

Три пары глаз разом удивленно уставились на Савушкина. Терентьев закашлялся в кулак, пряча улыбку. У Белецкого дрогнули уголки губ, и он поспешно отвернулся. Руднев же от улыбки удержался, но его туманный взгляд сделался таким острым и проницательным, что наверняка хитроумный консультант умудрился прочесть все то смятение и тревогу, что переполняли в этот момент душу младшего делопроизводителя.

– Полно вам, Савелий Галактионович, – произнес Руднев, сохраняя серьезность. – Какие могут быть обиды между людьми, когда они бок о бок под пулями лежали.

Савушкин оценил великодушие Дмитрия Николаевича, но уступать в благородстве не желал.

– Мы не бок о бок лежали, – заявил он с упрямой миной, придавшей его лицу совсем уж мальчишечье выражение. – Вы меня прикрывали. Я благодарен вам за это и никогда этого не забуду.

Тут уж Руднев не выдержал и улыбнулся.

– Вы, господин Савушкин, незаслуженно приписываете мне геройство, – сказал он. – Я просто опасался, как бы вы какой опрометчивый шаг не совершили, который мог жизни и здоровья стоить не вам одному. Так что, Савелий Галактионович, у вас нет причин чувствовать себя передо мной в долгу.

Савушкин не сдавался.

– Напрасно вы думаете, Дмитрий Николаевич, что я вашего рыцарства не понимаю! – заявил он. – Вы неправду сейчас сказали. Это было очевидно по физиономическим признакам. Вы убрали улыбку, но у глаз ваших оставались морщинки, как когда вы смеетесь. Вы несколько секунд не мигали, а потом трижды быстро сморгнули и коснулись рукой подбородка. А еще вы застежку на перчатке теребили.

Терентьев с Белецким расхохотались. На мгновение опешивший Руднев тоже рассмеялся.

– Вот, Дмитрий Николаевич! – сквозь смех произнес Анатолий Витальевич. – Говорил же я вам, что вы врать не умеете! Теперь уж не отопретесь! Савушкин нам научное доказательство представил. Психология, знаете ли, в таких вещах не ошибается!

Савелий Галактионович не мог понять, смеются над ним или над уважаемым консультантом, однако рассудил, что в любом случае в преддверии героической гибели глупо держать обиду на соратников, тем более после того, как он очистил свою совесть искренним раскаянием и возвеличил душу признанием неоплатного долга.

Наконец, они выехали на Пятницкую. Когда до цели их поездки оставалось не более квартала, Терентьев приказал остановить напротив небольшого переулка и велел Савелию Галактионовичу выходить.

– Вы, Савушкин, останетесь здесь и будете следить за этим проулком, – властно приказал он. – В него ведут проходы из всех окрестных подвалов. Если преступник решит бежать, он непременно сюда ринется. Так что не зевайте и бдительности не теряйте. И помните, что Рыбинский нужен нам живым.

Савелий Галактионович, у которого от волнения совсем пересохло в горле, только кивнул и юркнул в тень подворотни.

Казенная коляска помчалась дальше по Пятницкой.

– А если Савушкин сообразит, что вы его обманули и оставили глухой тупик сторожить? – невозмутимо спросил Белецкий надворного советника.

Терентьев усмехнулся.

– Ни черта он не сообразит! Мальчишка на таком взводе, что себя-то не помнит. Так что задание станет исполнять со всей ответственностью и никуда не рыпнется.

Еще через несколько минут они оставили экипаж, чтобы не привлекать внимание, и остаток пути прошли пешком.

Из арки, отделявшей дом Агаты от соседнего, к ним вышел неприметный человек и доложил надворному советнику, что все подъезды и черные лестницы под надежным присмотром и что даже на чердаке дежурят двое.

– Если он там, то никуда не денется, ваше высокоблагородие, – уверенно заявил агент. – Да только не факт, что злодей в квартире. В окнах ничего не видать, да и тихо.

– А он, по-вашему, вымпел должен был с балкона выбросить и в фанфары трубить? – проворчал Анатолий Витальевич и велел объявить агентам полную готовность.

Затем трое друзей прошли в подъезд и забрали ключ у перепуганного дворника, в комнате которого дежурил второй неприметный человек, при появлении чиновника особых поручений вытянувшийся в струнку.

Терентьев спросил дворника, видел ли он Рыбинского и Калисто поздно вечером или ночью, но тот ни в чем не был уверен, каясь, что спал и за подъездом не следил.

По мраморной парадной лестнице с коваными перилами и с густой геранью в вазонах на лестничных площадках друзья поднялись на последний этаж и, вынув револьверы, бесшумно подошли к двери квартиры, в которую накануне входил Дмитрий Николаевич, сопровождая последнюю дельфийскую пифию.

За дверью было тихо.

Анатолий Витальевич осторожно повернул замысловатую бронзовую ручку, нажал, и дверь, оказавшаяся незапертой, поддалась под его рукой.

Держа оружие наготове, все трое неслышной поступью вошли в прихожую. Там никого не было, но из глубины квартиры раздавались странные звуки: глухой равномерный стук и тихий прерывистый вой, похожий на скулеж раненой собаки. Они прошли в гостиную, и там источник звуков стал им понятен.

В углу между шкафом и