Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– И какие выводы вы, Дмитрий Николаевич, делаете из вышесказанного? – спросил он, снова садясь подле Руднева.

– Тут два варианта, – заговорил Дмитрий Николаевич уже спокойней. – Первый – наш мститель действительно имеет непосредственное отношение к тому делу. Второй – он каким-то образом узнал подробности уже в настоящее время. Если история тянется из тех времен, то возникает вопрос: почему он решил вытащить ее на свет именно сейчас? Если же мститель раскопал подробности, то каким образом?

Дмитрий Николаевич нарисовал пятую, совсем маленькую окружность, оставив ее без подписи, и в образованном пресечением линий пятиугольнике поставил вопросительный знак.

– Он где-то здесь? – сказал он, постучав карандашом по пятиугольнику. – Кто-то, чья осведомленность отвечает всем пяти условиям.

Белецкий как-то странно переменился в лице, забрал у Руднева карандаш и вписал в пятиугольник своим каллиграфическим почерком «Белецкий» и «Терентьев».

– Это самое очевидное, – сказал он.

Руднев метнул на друга короткий пытливый взгляд и с расстановкой сказал:

– Ты прав, и более того, я уверен, что к такому выводу мститель меня и толкает, желая потерзать мою душу подозрениями в отношении самых близких мне друзей. Но если не поддаваться первому порыву, то есть другой вариант, расширяющий твой список. Необходимой информацией может обладать человек из сыскного, знающий про рисунок, подаренный Дягелеву, и имеющий доступ к старым делам.

В этом месте разговор их был прерван. В дверь деликатно постучали, и после ответа Руднева в нее просунулась седая голова Тимофея Кондратьевича.

– Дмитрий Николаевич, вам их высокоблагородие господин чиновник особых поручений телефонировали, – ворчливо доложил слуга. – Велели передать, что некий Рыбинский пришел в себя и готов каяться, и потому вам немедля требуется отправляться к этому Рыбинскому на квартиру. Я ему сказывал, что барин еще отобедать не изволили, а ентот грубиян назвал меня старым хрычом и велел не выпендриваться, а как есть слова его вам передать. Я оно, конечно, все, как велено, передал, но и вы Анатолию Витальевичу передайте, что я на него теперича в обиде и за «старого хрыча», и еще пуще за то, что вы, батюшка, который день без обеда на одном, прости господи, кофею обходитесь.

Когда Руднев с Белецким приехали к Рыбинскому, там их уже дожидались доктор Дягелев, Терентьев и Савушкин. Сам Рыбинский, на вид абсолютно больной, с серым дергающимся лицом, сидел в кровати на высоких подушках и переводил безнадежный взгляд с одного лица на другое.

Терентьев официальным тоном заявил, что готов начать допрос, и все присутствующие разместились по маленькой спальне, нестерпимо душной, несмотря на распахнутое настежь окно. Филипп Иванович сел у изголовья постели, явственно обозначив себе роль лечащего врача. Савушкин приволок из гостиной шахматный столик и, пристроив на нем свое бюро, скоро и уж без подсказки начальства написал преамбулу к протоколу. Белецкий по своему обыкновению оккупировал подоконник, а Дмитрий Николаевич выбрал для себя место на стоящем в углу старом сундуке.

Надворный советник по всей форме обозначил Рыбинскому суть происходящего и предупредил о последствиях, к коим может привести преднамеренное введение дознания в заблуждение или утаивание от оного каких-либо фактов, а после добавил уже неказенным языком:

– Евдоким Лаврентьевич, вы человек, так сказать, с печальным опытом, потому все понимаете. Пятно на вашей благонадежности лежит несмываемое, отчего доверие у дознания к вам ниже, а наказание, коли вы его заслуживаете, к вам будет строже. Сделать вас козлом отпущения проще простого, но, Бог свидетель, мне важно истинного злодея отловить, а не начальству отчитаться о завершении дела. Потому я к вам абсолютно беспристрастен, но, если вы меня обманывать вздумаете – а я это непременно пойму, уж не сомневайтесь! – так вот, если вы станете врать, я всякое ваше слово и всякий выявленный мною факт стану трактовать против вас. Ясно вам?

– Ясно, – слабо отозвался Рыбинский. – Я все вам расскажу, господа. И честью клянусь, врать не стану. Оно теперь уж без разницы, какая мне участь уготовлена.

– О переживаниях своих, господин Рыбинский, вы нам после расскажете, – одернул врача надворный советник. – Сейчас важны факты из практической области. Итак, Евдоким Лаврентьевич, вы знали покойную служанку Флоры Петровны Макаровой, именуемую Калисто?

– Да, – глухо ответил Рыбинский.

– В каких отношениях вы с ней состояли?

– Мы собирались пожениться.

– Как вы познакомились?

– Случайно. В церкви. Это не имеет отношения к делу.

– Судить о том, что имеет отношение к делу, а что нет, буду я, – отрезал Терентьев. – Вчера вы приходили в контору с предварительным отчетом Филиппа Ивановича?

– Да.

– Кому вы его передали?

– Никому не передал. На столе в архиве, видать, забыл.

– То есть вы входили в архив?

– Да.

– Зачем же?

– Мне сказали, что там я смогу застать господина Руднева. Я хотел передать отчет ему, поскольку, по словам дежурного, вас в тот момент в конторе не было.

– Отчего же не передали?

– Его не оказалось в архиве.

– А кто там был?

– Никого не было.

– И что вы сделали, когда обнаружили, что господина Руднева нет в архиве?

Рыбинский втянул голову в плечи и закрыл глаза. Дягелев положил пальцы на запястье ассистента.

– Доктор, он может продолжать? – спросил Анатолий Витальевич.

– Я могу, – встрепенулся Евдоким Лаврентьевич, и Филипп Иванович утвердительно кивнул. – Позвольте мне все с самого начала рассказать, Анатолий Витальевич?

– Извольте.

– Все это началось пару месяцев назад. Я допоздна оставался в морге, отчеты писал. Вдруг с улицы раздались шум и крики. Я выскочил и обнаружил там раненого человека, который сказал, что на него напали грабители, отобрали часы и портмоне, да еще и ножом порезали. Я отвел его в кабинет, обработал рану, которая оказалась пустяшной царапиной, перевязал и чаем напоил. Пострадавший сказал, что он журналист, пишущий на всякие острые социальные темы. Дескать, и тогда он как раз собирал материал о ночных налетчиках. Настоящее имя свое он назвать отказался, потому как опасался недоброжелателей, и представился псевдонимом – Правдолюбом Безжалостным. Как-то само собой разговор наш перешел на тему криминального дознания, и мой новый знакомый каким-то совершенно непостижимым для меня образом на раз-два завербовал меня передавать ему за вполне себе немалую плату информацию о всяких разных интересных делах. Так я стал информатором господина Безжалостного. Постепенно интерес его расширился на уже завершенные дела. Сперва он только расспрашивал, а после стал просить, чтобы я добывал для него подлинные рапорты и документы. Он говорил, что хочет написать серию разгромных статей о некомпетентности и продажности московской сыскной полиции, о