Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

Рыбинский смолк и тяжело перевел дыхание.

– Я так понимаю, пассаж про невинно обвиненных задел в вашей душе особую струну? – вкрадчиво спросил Терентьев, побуждая ассистента продолжать.

– Задел, – признался Евдоким Лаврентьевич. – И пассаж задел, и деньги смутили. В общем, я стал таскать из архива документы и передавать Правдолюбу.

– Среди дел, что вы ему передали, были те, в которых господин Руднев участвовал? – вставил вопрос надворный советник.

– Да. В основном они и были. Безжалостному очень уж понравилась история про то, как аристократ и известный художник на общественных началах сыскарям помогает… Он говорил, что вот, мол, яркий пример того, как российское дворянство с жиру бесится: службу нести не желает, а извращенное свое любопытство удовлетворяет, в криминальной грязи капаясь… Простите, Дмитрий Николаевич!

– Вы журналисту этому про мою некрофобию рассказывали? – спросил Руднев.

Рыбинский покаянно кивнул.

– И это рассказал. К слову пришлось. Он как раз про изнеженность вашу язвил. Фотографии ваши с вернисажа какого-то показывал, ну, я и брякнул.

– Мои фотографии? – переспросил Дмитрий Николаевич. – А про перчатку он спрашивал?

– Не спрашивал, но я сам сказал. Он предположил, что вы перчатку носите из богемного шика. Меня заело, что ваше увечье не очевидно, а мое на виду…

– С этим ясно, – повелительно оборвал Терентьев, принуждая Рыбинского вернуться в первоначальное русло повествования. – Итак, вы стали изымать из архива документы и тайно передавать Правдолюбу Безжалостному. Дальше что было?

– Дальше было все то же. Вплоть до вчерашнего дня, когда я вошел в архив и увидел, что там дела Дмитрия Николаевича пересматриваются. Я решил, что факт разглашения стал известен, и понял, что рано или поздно выяснится, что это я брал документы. Тогда я испугался. До смерти испугался! Понял, что в этот раз мне уже не пять лет каторги, а пожизненный срок будет, и решил бежать.

Рыбинский снова замолчал и откинулся на подушках, тяжело дыша и беззвучно шевеля губами.

Дягелев подал Терентьеву знак прерваться, велел Евдокиму Лаврентьевичу выпить какого-то лекарства и, выждав еще минуту, кивнул, разрешая продолжить допрос.

– Вы точно никого в архиве не встретили? – повторил вопрос надворный советник.

– Никого, – ответил Рыбинский. – Только караульного. И еще, когда уже к выходу шел, со Стариным столкнулся. Он предположил, что я вас, Анатолий Витальевич, ищу, и сообщил, что вы в допросных.

– Дальше что было? – спросил Терентьев.

– Дальше я дошел до приемной и оттуда позвонил вам, Филипп Иванович, про ногу соврал. А после телефонировал Калисто из магазина Собакина. Попросил Христа ради у приказчика телефоном воспользоваться, сказал, что дело чрезвычайное, ну, он надо мной – калекой убогим – и сжалился.

– Дальше! – резко пресек приступ самоуничижения Терентьев.

– Я сказал Калисто, что моя афера с Безжалостным раскрыта, что мне нужно бежать и что я не могу взять ее с собой, потому что у меня нет денег.

– Каким же образом вы умудрились потратить те деньги, что вам журналист заплатил? – спросил Анатолий Витальевич.

– Я их в благотворительный фонд Симеона Богоприимца15 отдавал в помощь политзаключенным.

Терентьев не удержался и дернул воротник, Дягелев на несколько секунд прикрыл рукой лицо, Белецкий с Рудневым переглянулись и опустили глаза.

– Дальше! – как заведенный повторил Анатолий Витальевич.

– Калисто про Безжалостного знала. Она и сама с ним какие-то дела имела, но мне подробностей не рассказывала. Говорила, так, пустяки, приданое копила, – из груди Рыбинского вырвался рыдающий крик. – Будь проклято это приданое! Разве ж оно мне нужно было?! Мне она была нужна! Любил я ее! Как никто и никогда не любил на этом свете!

Евдоким Лаврентьевич спрятал лицо в ладонях. Анатолий Витальевич выждал пару минут и снова произнес свое:

– Дальше!

– Она сказала мне, что знает, как достать деньги, – глухо и бесцветно произнес ассистент. – Что ей есть что предложить Правдолюбу и что мне нужно продержаться до утра, а часам к шести прийти на квартиру сестры ее хозяйки, – снова повисла пауза, которую Рыбинский прервал сам, без понукания. – Я пришел, как было уговорено. Дверь была не заперта. Я вошел… И нашел ее распятой… Дальше я ничего не помню, господа.

Дягелев снова подал Рыбинскому лекарство.

Терентьев взглянул на Руднева, и тот пожал плечами, давая понять, что вопросов к Рыбинскому не имеет. Тогда Анатолий Витальевич велел Савушкину завершить протокол и хотел было что-то сказать Филиппу Ивановичу, но тут через крошечную прихожую из-за входной двери с лестницы раздался сперва краткий вопль, а после грохот падения.

Белецкий с Рудневым первые метнулись к выходу и выскочили из квартиры. Следом за ними бросились Терентьев, Савушкин и Дягелев.

У подножья лестницы, беззвучно хватая воздух перекошенным ртом, лежал Вениамин Юрьевич Старин.

Все четверо сбежали вниз.

– Разбился?! – вне себя от тревоги воскликнул Анатолий Витальевич, склоняясь над фотографом.

– Не, цел… – хрипло ответствовал тот, любовно поглаживая лежавший на коленях «Кодак».

– Вот ведь дурак! – рявкнул Анатолий Витальевич и в сердцах шарахнул кулаком по перилам.

Глава 22

– Глупо получилось! Вы уж простите меня, господа, что волноваться заставил! – конфузливо извинялся Старин.

Фотограф, голый по пояс, сидел на стуле посреди скромной и унылой гостиной Рыбинского, а доктор Дягелев, ворча себе под нос что-то насчет дурной головы и лишенных покоя ног, обрабатывал его простреленную накануне и сильно кровившую после падения руку.

Тут же в гостиной находились Терентьев и Руднев, а Белецкого и Савушкина оставили присматривать за Рыбинским.

– Я оступился как-то неловко, – объяснял Вениамин Юрьевич, время от времени охая и шипя от боли. – Хотел за перила удержаться, а рука не послушалась, ну и свергся. Видать, рука зажить как следует еще не успела.

– А вы ее еще пару раз о ступени приложите, так она и вовсе не заживет, – сердито цыкнул на фотографа доктор. – Станете дальше дурака валять, вовсе руки лишитесь.

– Да будет вам меня пугать, Филипп Иванович! – криво и болезненно усмехнулся Старин. – Это из-за царапины-то?

– Я, милостивый государь, из-за вот точно такой же царапины у Шипкинского перевала16 аж цельному генералу руку ампутировал, – брюзгливо возразил Дягелев. – Гангрена, она, батенька, шутить не любит. Ей и меньшей царапины хватить может, извольте-с знать!

– Вы, Старин, на кой ляд вообще из дома вышли и как здесь оказались? – перебил Филиппа Ивановича надворный советник, сердящийся на фотографа ничуть не меньше почтенного эскулапа.

– Я по делу, – живо откликнулся Вениамин Юрьевич. – Рука-то у меня утром уже не сильно болела, и я смог «Кодак» залатать. Потом ко мне