Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

По другую сторону от двери в одиночку сидел одетый в рваную замызганную голошейку мордоворот с бритой налысо башкой21. Ни на кого не обращая внимание, громила сосредоточенно загребал пятерней квашенную капусту из миски и закидывал ее в щербатую пасть, огромную, словно горнило.

На лавках вдоль стены дрыхли две пьяные бабы, не то марухи, не то просто гулящие. А в углу прямо на полу сидел безногий старик в рубище, бренчал на балалайке и козлиным пропитым голосом блажил то что-то заунывно-слезливое, то веселое и матерное.

За стойкой, навалясь на нее рыхлой десятипудовой тушей, стоял хозяин заведения и грязным заскорузлым полотенцем протирал мутноватый стакан.

Клим Захаров на вид возраста был неопределенного, ему можно было дать и сорок, и все шестьдесят. Лицо его нездорового землистого цвета напоминало поднявшееся тесто, а маленькие хитрые жестокие темные глаза – две изюмины, которое в него уронили. Черты этой оплывшей физиономии были слащаво-бабскими, и это особенно неприятно контрастировало с ее неизменным выражением злобно-угрюмой настороженности, свойственной скорее зверю, нежели человеку.

Клим облизнул тонкие малиновые губы, утер все тем же полотенцем струившийся по лицу пот и, осклабившись так, что блеснула золотая фикса, заговорил писклявым тенорком:

– Как здоровьице, господин надворный советник?

– Не жалуюсь, – отозвался Терентьев, вместе со своими спутниками подходя к стойке. – А ты, Клим, как будешь?

– Твоими молитвами, Анатолий Витальевич, – тонко захихикал трактирщик. – Ты, я смотрю, не один? Экие смешные с тобой фраера… Людям на потеху привел?

– Один вон уж вовсю потешается, – усмехнулся сыщик, кивнув на дверь, из-за которой все еще доносился кашель вперемешку со злобной матерной бранью.

– Не совестно тебе, Виталич? – запричитал Клим. – Прокопушку, дурака нашего, заобидел, да еще и похваляешься!

– Так хочешь, я ему доктора из околотка позову? – предложил Терентьев.

– Не гонорись, Виталич, – снова сверкнул фиксой Захаров. – Отвечай давай, что за грачей привел?

– Так это, Клим Иванович, сыскари иностранные, – не сморгнув соврал Анатолий Витальевич. – Они к нам в Москву для обмена опытом приехали. Один, вишь, немец, а второй… – Терентьев покосился на Руднева и поморщился. – Второй француз из самого Парижа.

Захаров зашелся визгливым смехом, и вся его туша заходила ходуном.

Появление полицейского чиновника с его спутниками и весь последующий диалог с хозяином привлекли внимание всех находящихся в кабаке, за исключением безногого старика, который продолжал себе тренькать на балалайке и голосить. Шпанка навострилась и сгрудилась ближе к стойке. Двое деловых притихли, прекратили глушить водку и, перешептываясь, сверлили незваных гостей тяжелыми взглядами. Лишак (жарг. беглый каторжник) шваркнул недоеденную пригоршню капусты обратно в миску, вынул из-за голенища сапога нож в поларшина и принялся ковырять им столешницу, исподлобья наблюдая за происходящим. Однако вмешаться в разговор никто не смел. Даже пострадавший от Руднева дурак-Прокопушка, наконец отдышавшийся и ввалившийся внутрь кабака, помалкивал, потирая кулаки и мстительно зыркая в сторону Дмитрия Николаевича.

Проявляемое публикой почтительное смирение давало Анатолию Витальевичу и его друзьям надежду на благополучный исход их рискового предприятия.

Но тут ситуация опасно пошатнулась. Одна из спящих на лавке баб, толстая и грудастая, проснулась и заинтересовалась неожиданными посетителями.

– Фимка! – пьяно гаркнула она, шлепнув свою товарку по костлявому заду. – Фимка! Глянь, дура, каки господа к нама приперлися!

Сожранная чахоткой Фимка продрала глаза и хищно гыкнула, демонстрируя беззубый рот.

Бабы слезли со скамьи и прямиком направились к стойке.

– Ой, Клим Иваныч, – хрипло прокаркала грудастая. – Это что же за гости такие?

– Закатай губу, Глашка, не про тебя клиенты, – по-отечески усмехнулся Захаров, глядя при этом на сыщика со злобной насмешкой. – Легавые это. Ентот вон наш и два заморских.

– Замо-орскии-и… – хищно протянула Фимка, подкрадываясь к гостям вплотную.

– Отвали, сука костлявая! – отпихнула ее подруга. – Я первая фаев этих заприметила, мне и выбирать! – мутный взгляд Глашки остановился на Дмитрии Николаевиче. – Слышь, Клим, а оне по-нашенски по-православному-то разумеют?

Трактирщик снова захихикал.

– Так кто ж их знает-то. Проверь…

– Эй, мусью! – подбоченилась Глашка. – Чай в Парижу-то в твоем таких красавиц, как я, нету. Тувиль-то (жарг. бумажник) не жми. Угости барышню водкой, а после и в юрцах (жарг. в кровати) покувыркаемся, коли не поскупишься. Али не понимаешь, че говорю?

– Никак фраер этот нашими девками брезгует… – проскрежетал от двери обиженный Прокопушка, и общество неприятно загудело.

Дмитрий Николаевич вынул из кармана монету и бросил Глашке:

– Опохмелись.

– Хранцуз, а как по-нашенски-то лопочет, – удивился один из шпанки.

Толстая Глашка глянула на монету и жадно стиснула ее в кулаке. Заглядывающая ей через плечо Фимка прошамкала:

– Фартовый какой! Это ж и на кикер (жарг. наркотик) хватит! Пошли, Глашка, угостишь подругу, а то ведь должок за тобой…

Но Глашка уходить не собиралась, очевидно, имея на Дмитрия Николаевича серьезные виды.

– А что енто ты, господин хороший, от девушки-то честной откупаешьси? Али впрямь брезгуешь? – надвинулась она на Руднева.

Тревожный ропот в зале усилился, и тут наконец вмешался Клим.

– А ну, курвы! Пшли отседова! – рявкнул он. – А про тебя, Глашка, я все Никифору расскажу. Он тебя, тварь блудливую, на ножи-то поставит. Проваливайте, сказал!

Бабы заворчали, выплевывая матерную брань в адрес пришлых, но поторопились убраться.

Захаров обвел зал тяжелым взглядом, и бубнящие посетители притихли.

– Ты б, Виталич, нехристей своих обхождению поучил, – ухмыльнулся Клим. – Порвут же их наши за дурное воспитание.

– Это ты, Клим, хевру (жарг. компанию) свою поучи, чтобы не пыжились, – сухо ответил Терентьев.

– Грубый ты, господин надворный советник, – поцокал языком трактирщик, – и взнервленный какой-то. На-ка вот, выпей! Эта для особых гостей.

Захаров достал из-за стойки полуштоф, налил в стакан водки и пододвинул чиновнику особых поручений.

– Не балуй, Клим, – с расстановкой произнес Терентьев. – Знаешь же, что водки твоей я пить не стану. Раньше не пил и впредь не собираюсь.

– Не зарекайся, Виталич, – философски протянул трактирщик и выплеснул водку на пол. – Ты чего, господин надворный советник, пришел-то? Зачем я тебе понадобился?

– И то верно, Клим Иванович, пора о деле поговорить, – одобрительно кивнул Терентьев. – Только здесь больно ушей много. Давай-ка в кабинет пройдем. В тот, что с черным ходом.

Толстяк удивленно приподнял брови.

– Ну, давай, – отозвался он и подал знак мальчишке-половому с огромным родимым пятном в пол-лица и бегающими вороватыми глазами. Тот с важным видом занял место за стойкой.

Похожий на гигантскую жабу, Клим неспешно направился к лестнице, а Терентьев и его спутники пристроились следом.

Пыхтя и хрипло отдуваясь, трактирщик преодолевал ступени, через каждую