Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

Терентьев ничего не ответил, и Дягелев жарко продолжил. – Его же не к политическим теперь отправят. А уголовники ему и анархическую юность припомнят, и службу при сыскном. Да и без этого, с ногой со своей он долго не протянет.

– К чему ты мне все это говоришь, Филипп Иванович? – сыщик в упор смотрел на доктора.

Дягелев пристальный взгляд выдержал и с расстановкой произнес:

– Не давай делу ход, Анатолий Витальевич. То, что документы Евдоким Лаврентьевич крал, узнать после пожара никак невозможно. А гада этого, журналиста, ты все едино теперь поймаешь.

– Филипп Иванович, твой Рыбинский закон преступил и уже не первый раз. Ежели ему все с рук сойдет, где гарантия, что он еще каких дел не наворотит?

– Я тебе гарантию дам! И обещаю, что за грехи свои Рыбинский в полной мере расплатится. У меня университетский друг в Преображенской больнице17 работает. Он устроит туда Евдокима Лаврентьевича санитаром. Это не каторга, но, поверь, немногим лучше.

– Отчего же ты думаешь, Филипп Иванович, что Рыбинский оттуда не сбежит?

– Я с него честное слово возьму.

– Видится мне, что цена его честного слова невелика, – покачал головой Терентьев. – Слабовольный он и обиженным себя мнит. Ты вот, Филипп Иванович, за него заступаешься. Жалеешь. И более того, сам Рыбинский считает, что жалости заслуживает. А с чего вдруг? С того, что каторгу прошел и увечье получил? Так ведь каторгу ему назначили не за прокламацию в кармане, а за то, что с бомбистами якшался. И нога у него не в бою ранена и не лиходеем поломана. Ты вот что-то не вспоминаешь, что не только Георгия18 с Балкан привез, но до сих пор шрапнель под лопаткой носишь… Невеста у Рыбинского погибла? Так и это он сам допустил!..

– Не судите, да не судимы будете, – тихо проговорил Дягелев.

Теперь уж надворный советник вскочил и заметался по гостиной.

– Хорошо, – заговорил он, останавливаясь перед доктором. – Допустим, прав ты, Филипп Иванович, в своем христианском милосердии. Но меня-то ты на что толкаешь? Признания Рыбинского в официальном протоколе зафиксированы. И коли я бумаги в топку отправлю, то сам преступником стану.

– Зачем в топку, Анатолий Витальевич? Под сукно положи. Где тебе сейчас Рыбинским заниматься, когда ты такого душегуба ловишь? А там, глядишь, уж и забудется все.

– Забудется, говоришь?

– Забудется, Анатолий Витальевич!

– А ничего, что протокол этот Савушкин писал? Чему я мальца-то научу?

– Человечности! Этому, Анатолий Витальевич, немногие научить могут!

Терентьев снова сел и долго молчал.

– Вот недаром тебя Руднев змеем изобразил, Филипп Иванович! Ведь как есть, змей лукавый!.. Я тебе ничего обещать не стану, но и то верно, что недосуг мне сейчас валандаться с грехами господина Рыбинского. Пускай до поры до времени за убогими ходит, а там решим… И не благодари, потому как разговора между нами никакого не было!

И взбаламученный сыщик, не прощаясь, ушел.

Всю дорогу до дома Старин без умолку молотил языком, мешая Савелию Галактионовичу сосредоточится на главном. Савушкин деликатно поддакивал и языком цокал, но при этом всячески старался отвлечься от бесконечных рассказов фотографа о его невероятном жизненном опыте, в котором тот умудрялся выискивать основания для самых фантастических версий происшедших за последние дни в Москве преступлений «Живописца», как назвал для себя злодея Савелий Галактионович.

Младший делопроизводитель уже не сомневался, что убийцей является пресловутый журналист. Савушкин был большим поклонником Уильяма Гамильтона и его «Бесед о философии и литературе», где черным по белому было написано: «Entia non sunt multiplicanda praeter necessitatem» (лат. Не следует множить сущности без необходимости)19. И младший делопроизводитель, как ему казалось, всегда стремился свято придерживаться этого принципа. Но дотошному и въедливому Савушкину все же не давал покоя вопрос, заданный Анатолием Витальевичем после их давешнего разговора, для Савелия Галактионовича незабываемого, почему «Живописец» выбирал именно те картины, которые выбирал?

По понятным причинам минувшую ночь придаваться размышлениям Савушкину было недосуг, и вот теперь он всячески пытался наверстать упущенное. Справедливости ради стоит признать, что идею ему подал все-таки Вениамин Юрьевич своей неуемной болтовней.

Из откровений Старина выходило так, что за свою жизнь он немало попутешествовал по Европе и повидал едва ли не все достопримечательности Старого Света. Савелий Галактионович припомнил, что, называя воспроизводимые «Живописцем» шедевры, Дмитрий Николаевич упоминал всякие разные Европейские музеи, и младшего помощника сыщика озарило. Вероятнее всего убивец повидал оригиналы своих чудовищных копий в галереях разных стран, посещение которых можно было отследить, запросив Европейские таможни и сверив отметки в паспорте.

Памятуя извечное назидание Анатолия Витальевича, что поймать преступника – дело нехитрое и абсолютно бессмысленное, если нет доказательств вины оного, Савелий Галактионович здраво рассудил, что коли ему удастся найти подтверждение посещения Правдолюбом тех самых мест, где хранились картины, то он внесет свой ощутимый вклад в дело обезвреживания злодея. Поэтому, после того как он препроводил Вениамина Юрьевича домой, все еще безостановочно разглагольствующего, но совершенно неспособного ни на что более, Савушкин метнулся в книжный магазин Собакина, где, как он слышал от Белецкого, продавались лучшие искусствоведческие справочники и каталоги, и на весь имеющийся у него до конца месяца остаток жалования купил толстенный справочник средневековой европейской живописи. В фолианте этом значились все самые известные полотна с указанием музеев, в которых они выставляются и сборников литографий, в которых представлены их копии для ознакомления.

Глава 23

Доклад начальству занял у Терентьева не более пяти минут, после которых сыскное загудело и зашевелилось, словно потревоженный улей. А далее уж и по всей Первопрестольной пошло движение, будто разбежались по гладкой водной глади круги от брошенного камня. Все явные и секретные силы московской полиции враз оказались сосредоточенными на поиске и поимке хоронившегося где-то в православном Вавилоне злоязычного журналиста Правдолюба Безжалостного.

Анатолий Витальевич, руководивший операцией, ограничивать свое участие начальственной функцией не собирался, намереваясь немедля отправляться на Хитровку в «Захаровский» кабак. Руднев с Белецким заявили, что едут с ним, и тут между друзьями возник спор.

– Нечего вам туда соваться, господа! – рокотал надворный советник. – Вы у нас по интеллектуальной части, а в крысятник уж я, старый легавый пес, полезу.

– Анатолий Витальевич, мы не на экскурсию напрашиваемся! – упрямо возразил Руднев. – Тем паче, что и нам не впервой по крысятникам лазить.

– Вы не понимаете, о чем говорите! – Терентьев хлопнул по своему столу так, что подпрыгнули папки. – «Захаровский» кабак – это не просто притон бандитский. Это территория вне закона! Для всякого сыскаря и чина полицейского место гиблое! Там ни