Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

лишь несколькими глубокими привязанностями и минутными страстями. Вы алчете покоя, но не можете себе его позволить, потому что считаете себя избранным для какой-то великой миссии и имеете заносчивую привычку взваливать на себя чрезмерную ответственность. Всякое болезненное переживание вы прячете в душе, а потому не можете от него избавиться, и это причиняет вам страдания… Пока все верно?

– Я не обещал, что стану подтверждать или отрицать, – ответил Руднев, мотнув головой. – Могу лишь сказать, что ожидал от пифии чего-то более конкретного и относящегося к текущему моменту.

– Вот как? Хорошо! Вас гложет тревога. Вы неистово ищете что-то, но в глубине души боитесь это найти. Даже прямо сейчас в моих словах вы выискиваете тайный смысл и ответ на мучающий вас вопрос, – Флора на мгновение смолкла, пристально вглядываясь в бесстрастное лицо собеседника, и в глазах ее мелькнуло лукавое озорство. – Это ваша сосредоточенность на неведанной мне проблеме крайне досадна, поскольку она мешает вам в меня влюбиться.

Дмитрий Николаевич улыбнулся.

– Напрасно вы приписываете мою стойкость к вашим чарам, сударыня, исключительно чрезмерным заботам и умаляете заслуги моей воли, – сказал он. – Поверьте, в большей степени именно она принуждает меня держать свое сердце в узде, а вовсе не упомянутая вами сосредоточенность. И покуда воле моей еще достает сил, могу я снова вернуть себе роль бестрепетного сыщика и задать вам вопрос, относящийся к расследованию трагедии случившегося с вашей сестрой?

Просветлевшее минуту назад лицо Флоры снова сделалось печальным.

– Задавайте, – вздохнула она и, отвернувшись от Руднева, уставилась перед собой невидящим и скорбным взглядом.

– При нашей первой встрече, – начал Дмитрий Николаевич, – вы рассказали, что оракул предсказал кому-то вмешательство в судьбу обожженной руки. Я бы хотел знать подробности. Что это был за человек, кому предназначалось прорицание? Как дословно звучали вопрос и ответ?

– Я знала, что вы станете про это спрашивать, – мрачно отозвалась пифия. – Я и сама хотела найти этого человека. Мне отчего-то кажется, что его визит положил начало череды несчастий, коснувшейся меня смертью сестры.

– И вы нашли его?

– Нет. Видите ли, ко мне на сеансы приходят разные люди. Одни получают приглашение благодаря своему громкому имени, другие, неименитые, обращаются с просьбой прийти и прилагают к просьбе определенное вознаграждение. Среди последних Иннокентий Федорович выбирает тех, кто кажется ему допустимым, и чья плата достаточна, и высылает им приглашение. Остальным пишет отказ и возвращает деньги. Тот, о ком вы спрашиваете, явился по платному приглашению. Золотцев предположил, что это какой-то начинающий литератор или актер, однако, человек благопристойный и небедствующий. Имени своего он не назвал, но плату приложил достойную, а прошение прислал на открытке краткое, но изящное и грамотное. Собственно, вот оно.

Пифия протянула Дмитрию Николаевичу открытку. На лицевой ее стороне были изображены два господина в старомодных сюртуках, восседавших в нарочито сосредоточенных позах на садовой скамейке, а между ними стояла шахматная доска, на которой оставалось совсем немного фигур. Подпись на открытке гласила: «С пожеланиями удачи!».

Руднев перевернул открытку и вздрогнул, узнав почерк, которым был подписан конверт с предупреждением про Босха.

Текст прошения был следующим: «О, избранница древних богов! Я начинаю предприятие, которое призвано придать моей жизни особый смысл. Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение? Открой мне волю фатума, чтобы это знание поддержало меня или подготовило к противостоянию Мойрам!» Вместо подписи под посланием значилось: «Ludens Ludum Ludio (лат. Игрок, играющий игру)».

– Кем же оказался этот игрок? – спросил Руднев и уточнил: – Вы позволите мне оставить у себя эту открытку?

– Забирайте. Мне она не нужна… Он оказался человеком неопределенного возраста, в грубых очках и с пышной огненно-рыжей шевелюрой и бородой. Он явился, когда сеанс уже начался, а ушел, едва лишь услышал ответ на свой вопрос…

– Он не хромал? – перебил Дмитрий Николаевич.

– Я не разглядела. Говорю же, он вошел в зал, когда в зале уже было темно, а моя сцена подсвечена. Я ничего не могла рассмотреть, кроме ярких волос и очков, отбрасывающих блики.

– Как прозвучал его вопрос?

– Так же, как в открытке: «Буду ли я возвышен или низвергнут? Ждет ли меня слава или забвение?» А ответ оракула был: «Судьба всегда хранит свои намерения в тайне, но волей богов в них вмешается опаленная рука».

– Вы помните все свои прорицания дословно? – уточнил Руднев.

– Да. Вас это удивляет?

– Нет. Отчего же? – пожал плечами Руднев. – Я сам, например, имею свойство с фотографической точностью запоминать лица, даже те, что видел мельком. Меня занимает другой вопрос, который, как я подозреваю, вы оставите без ответа.

– Спрашивайте! Что вы теряете? – усмехнулась пифия. – В худшем случае вы останетесь при своем.

– Ваше пророчество этому человеку было вашим измышлением или прорицанием оракула?

– Прорицанием оракула.

– И оно было сформулировано именно в этих словах?

Флора замялась.

– Сударыня, – продолжал настаивать Дмитрий Николаевич, – исходя из здравого смысла, ваш оракул, чем бы он ни был, должен вещать на древнегреческом. По крайней мере точно не на русском. Вы переводите его предсказания или интерпретируете?

– И первое, и второе… – ответила Флора. – Оракул говорит со мной на древнегреческом и крайне редко изъясняется прямо.

– Вы получаете ответы оракула непосредственно в ходе сеанса?

– Я не могу вам ответить.

– Значит, скорее всего, нет. Тогда как вы соотносите их с вопросами?

– Дмитрий Николаевич, вы вторгаетесь на запретную территорию!

– Сударыня, на этой территории погибла ваша сестра, – сухо напомнил Руднев. – Прошу вас, ответьте, откуда вы узнали, что ответ про руку предназначался рыжеволосому с открыткой? И как позже вы определили те ответы, что предназначались мне?

Флора взглянула на Руднева сперва с вызовом, потом взгляд ее сделался умоляющим.

– Вы требуете невозможного! – прошептала она.

Дмитрий Николаевич вдруг отчего-то остро почувствовал, насколько измотался за последние несколько дней, как натянуты его нервы и как точит его подспудная неотвязная тревога.

– Сударыня, – сказал он холодно и устало, – в отношении вашей сестры я мало что могу сделать. Она мертва. Найду я ее убийцу или нет, это ее не воскресит и вечного сна ее не потревожит. Но она и ее сиделка не единственные жертвы убийцы. Я не хотел вам этого говорить, но в сложившихся обстоятельствах вам стоит об этом знать. Чем дольше этот злодей разгуливает на свободе, тем длиннее станет поминальный список. Задумайтесь об этом! Неужели ваш оракул, который, справедливости ради стоит признать, достаточно терпелив к иным вашим вольностям, окажется строг к той малой доле откровенности, о которой я вас прошу?

Флора закусила платок, и пару минут на лице ее отражалась жестокая внутренняя борьба.