Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

– Вы не получили моего заключения? – изумился доктор.

– Разве я неясно выразился? – огрызнулся надворный советник.

В лице Филиппа Ивановича мелькнула тревога, но, заметив красноречивый взгляд, которым обменялись Руднев с Белецким, он снова ушел в глухую оборону.

– Что ж! Раз вы тут не только архив спалили, но и мое заключение потеряли… – Дягелев выразительно передернул плечами и перешел на официальный тон. – С высокой степенью вероятности могу допустить, что время смерти Агаты и ее сиделки совпадают с точностью до дня. Не удивлюсь, если убили их практически одновременно. Однако способы убийства разные. Причиной смерти няньки стало проникающее ранение левой височной зоны головы. Ударили скорее всего камнем. Рана имеет неправильную форму, и в ней обнаружились следы песка и известки. Никаких посмертных действий с телом не производилось, его не обмывали, не обряжали, не приводили в порядок волосы. Есть еще один интересный и значимый факт: в отличие от других жертв, сиделка скорее всего оказала нападавшему сопротивление. На теле мною обнаружены синяки и ссадины, полученные непосредственно перед смертью, и блуза ее характерно порвана. Собственно, это все, что может иметь отношение к делу. Остальные подробности имеют сугубо медицинский характер.

Дягелев замолчал и демонстративно уставился в окно.

– Думаю, из-за повреждений тело не использовалось в композициях, – заметил Руднев и снова вернулся к неприятным расспросам. – Филипп Иванович, что сказал вам Евдоким Лаврентьевич, когда вернулся в морг? Кому, по его словам, он передал заключение?

– А он не вернулся, – вставил Белецкий, до того момента безмолвно подпиравший подоконник.

Дягелев окатил его ледяным взглядом и враждебно произнес:

– Абсолютно верно. И вы напрасно сомневаетесь в моей памяти, господин Белецкий. Ведь я надеюсь, сомневаться в моей правдивости у вас все-таки наглости не хватит? – Белецкий счел за лучшее оставить без ответа этот вопрос, произнесенный не то что с вызовом, но, пожалуй, даже что и с угрозой. – Евдоким Лаврентьевич телефонировал мне из конторы и предупредил, что не сможет вернуться из-за разболевшейся ноги. Вы же видели, что он хромает? Это последствия серьезной травмы коленного сустава. Время от времени случаются обострения, и мой коллега мучается от жестокой боли. Я велел Евдокиму Лаврентьевичу ехать домой, принять две таблетки пирамидона и обещался вечером зайти к нему, чтобы осмотреть его ногу.

– Но его нет дома, – снова подал голос Белецкий.

– Откуда вы знаете?! – взвился Дягелев.

– Я к нему заходил. Мне санитары назвали его адрес. Это в десяти минутах ходьбы от морга.

Прежде чем Дягелев успел возмутиться шпионской деятельности Белецкого, Терентьев торопливо спросил:

– Филипп Иванович, когда вам Рыбинский звонил?

Доктор ответил с точностью до минуты. Выходило так, что Евдоким Лаврентьевич должен был покинуть Гнездниковский переулок еще до пожара. Отправься он тогда же домой, Белецкий не мог его не застать.

Тут уж Дягелев забыл о своем негодовании и не на шутку заволновался, кабы с его помощником не произошло какой беды.

– Анатолий Витальевич, – взмолился он, – велите Евдокима Лаврентьевича отыскать! Мало ли что!

– Может, он не домой поехал? – предположил Терентьев. – У Рыбинского есть родственники? Друзья? Женщина?

– Да нет у него никого! – ответил Дягелев. – Я не хотел вам говорить, господа, поскольку это не ваше дело, но уж раз… Видите ли, Евдоким Лаврентьевич в студенческие годы членствовал в какой-то там революционно-террористической ячейке. Из-за этого и вылетел из академии. И ногу ему повредило при взрыве на складе с динамитом. Но вроде как ни в чем серьезном замешан он не был, поэтому после пяти лет каторги смог при должной протекции получить диплом. Однако жизнь он свою поломал. Хирургия, на которую он учился, и даже просто лечебное дело оказались для него заказаны. Семья от него отвернулась, а сам Евдоким Лаврентьевич заделался мизантропом. Оттого и в морг пошел работать.

Рассказ Филиппа Ивановича был прерван появлением дежурного.

– Разрешите войти, ваше высокоблагородие? – спросил он, с опаской посматривая на хмурое начальство.

– Что-то срочное? – строго уточнил надворный советник.

– Так точно, ваше высокоблагородие! – отчеканил вошедший. – Именно так и написано.

Дежурный протянул Анатолию Витальевичу конверт, на котором не было ничего, кроме имени и должности Терентьева и пометки «Срочно. Лично в руки».

– Откуда это? – спросил Анатолий Витальевич.

– На столе у секретаря обнаружилось. А кто принес, во всем этом сегодняшнем бедламе не записали. Виноват!

Терентьев принялся распечатывать конверт, а дежурный обратился к Дягелеву:

– Не ваше, часом, господин доктор? В архиве нашли, – и он протянул Филиппу Ивановичу брелок на цепочке, сделанный из серебряного рубля.

Реверс монеты был сточен, и на гладкой поверхности красовался тонко выгравированный сосуд Гигеи.

Дягелев переменился в лице.

– Это Евдокима Лаврентьевича, – натянуто сказал он, забирая брелок из рук дежурного. – Он мне рассказывал, что они с коллегами после получения диплома вроде как на всех такие сделали.

Тем временем Анатолий Витальевич вскрыл конверт и обнаружил в нем другой с надписью: «Для Руднева». Обе подписи были сделаны одной рукой, никому из присутствующих в кабинете незнакомой.

Во втором конверте оказалась короткая записка, набранная на пишущей машинке:

«Я готов продолжить игру. На этот раз Босх. Картина с вами. Какие будут ассоциации?»

Минуту никто не смел нарушить молчание. Наконец Руднев тихо произнес:

– У меня ассоциаций без счету… Не знаю, на какую и думать!

– Wurden Sie drohst em Tod! Verdammt noch mal! Denk darüber nach! (нем. Вам угрожают смертью! Черт возьми! Вот о чем нужно думать!) – воскликнул Белецкий с такой тревогой, какую этот хладнокровный и сдержанный человек проявлял крайне редко.

– С чего ты взял? – осадил друга Руднев.

– Дмитрий Николаевич, – Терентьев опередил ответ Белецкого, – теперь уж нет сомнений! Он впрямую пишет: «Картина с вами»… Даже не пытайтесь мне возражать, Руднев! Вы сейчас же едете домой и носа оттуда не показываете! Я приставлю к вам круглосуточную охрану. И если только вы попытаетесь ослушаться, Белецкий свяжет вас к чертовой матери, а еще лучше, я запру вас обоих в камере, ключ от которой оставлю при себе!

– Да погодите вы оба! – перебил надворного советника Руднев. – Я уверен, вы ошибаетесь! Вы неверно истолковываете фразу: «Картина с вами»…

– Да что тут истолковывать?!.. Я сказал, вы немедленно едете домой и под охраной! – Терентьев был непреклонен.

Неожиданно в разговор вмешался доктор.

– Анатолий Витальевич, это можно трактовать, например, как: «Картина при вас», – заявил он, указав Терентьеву на записку и повелительным взглядом пресекая возражения, готовые сорваться с уст Белецкого. – Я согласен с Дмитрием Николаевичем. Убийца не