Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

свистели пули, вышибая щепки из дерева, круша оконные стекла и обивая штукатурку со стен и потолка. Пороховой дым смешался с бумажной гарью, так что едва можно было вздохнуть.

Наконец все кончилось. Несколько последних хлопков резанули слух, и воцарилась гробовая тишина, разорванная спустя полминуты потоком отборной брани, которой чиновник особых поручений Терентьев красноречиво и ярко, но абсолютно нелитературно описал свое впечатление от происшедшего.

– Все живы? – гаркнул он, исчерпав запас сомнительной риторики.

В ответ ему раздались кашель, шевеление и хриплые «да», произнесенные, однако, только Белецким и Рудневым.

Белецкий, выбравшись из своего укрытия и убедившись, что Дмитрий Николаевич и Савушкин невредимы, принялся гасить кое-где все еще продолжавшую гореть бумагу.

Руднев поднялся и рывком поставил на ноги Савелия Галактионовича. Однако держался на них младший делопроизводитель неуверенно. Колени у него подкашивались, губы дрожали, бледное, как у покойника, лицо покрывала испарина.

– Но-но, Савушкин! – Дмитрий Николаевич притулил Савелия Галактионовича на стул и встряхнул. – Уже все хорошо!.. Ну-ка, взгляните на меня! Вот так!.. Помните, какое сегодня число?

Молодой человек, всхлипнув, ответил.

– Вот и не забывайте, – усмехнулся Руднев. – Будете второй раз день рождения отмечать.

Оставив младшего делопроизводителя приходить в себя, Руднев подошел к Анатолию Витальевичу, который склонился над привалившимся к стене Старинным и своим галстуком перетягивал ему руку. Разорванный рукав у Вениамина Юрьевича был в крови.

– Зацепило, – объяснил надворный советник. – Не сильно. Кость не задета.

Несмотря на заверения Терентьева, фотограф, очевидно, испытывал нешуточные страдания. Он плаксиво причитал и жалостливо стонал.

– Потерпите, Вениамин Юрьевич! До свадьбы заживет! – попытался успокоить его Руднев. – Могло быть гораздо хуже!

– Хуже! – со слезой в голосе воскликнул Старин. – Куда еще хуже?!

Только теперь Дмитрий Николаевич обратил внимание, что здоровой рукой фотограф прижимает к себе свой драгоценный Кодак, и что в боковине фотоаппарата зияют две дыры.

Тут набежали люди, и Старин был передан их заботам.

Пожар совсем потух, но архив походил на поле боя.

Посреди всего этого хаоса удрученно застыл Белецкий, и в лице его читалось полное отчаяние.

– Бросьте убиваться, Белецкий! Черт с ними, с бумагами! – Анатолий Витальевич хлопнул друга по плечу. – Главное, все живы остались!

– Господа, – упавшим голосом проговорил Белецкий, – это моя вина! – он указал на какие-то осколки на полу и на горелый след, отчетливо видимый на столешнице. – Я лупу на столе оставил, видать, от нее и загорелось…

Терентьев с Рудневым переглянулись.

– Мы многое успеем за ту неделю, что мне Аркадий Францевич выделил, – пробормотал чиновник особых поручений. – Начало положено знатное.

Глава 18

В целом последствия от пожара оказались куда меньшими, чем могли бы быть. Не считая Старина, раненного легко, и разнесенного в пух и прах помещения архива, в списке потерь значились поврежденный «Кодак» – впрочем, как выяснилось, ничего, кроме деревянного корпуса фотоаппарата, чудом не пострадало – и полностью сгоревшая подборка документов: старые дела, в которых участвовал Дмитрий Николаевич, да подшивка газет со статьями Правдолюба Безжалостного.

Терентьев, предчувствующий непростые объяснения с начальством, потребовал от Руднева и Белецкого убраться из конторы как можно быстрее, а те, в свою очередь, вызвались отвезти домой Вениамина Юрьевича и Савушкина, который, хоть и хорохорился, вид имел квелый и потрушенный. Савелий Галактионович попытался было убедить Анатолия Витальевича в своем благополучном состоянии, но тот даже слушать не стал и заявил, что, если только увидит помощника в конторе до следующего утра, объявит ему строгий выговор по всей форме.

Таким образом спустя полчаса после происшествия четыре его участника, кое-как смывшие с лица копоть, но все равно выглядевшие как погорельцы, ехали по Москве в экипаже с поднятым, дабы не смущать прохожих, верхом.

– Расскажите, как все произошло? – велел Дмитрий Николаевич, украдкой поглядывая на молчаливого и удрученного Белецкого.

– Да я и сам не понял, – отозвался Старин, одна рука которого висела на перевязи, а вторая любовно обнимала пострадавший Кодак. – Я пришел в архив. Дежурный меня впустил. Нашел на стуле стопку «Копейки» и стал фотографии смотреть… Кстати, я думаю, в большинстве случаев они постановочные и сделанные совсем недурно. И композиция, и свет мастерские!.. – отвлекся Вениамин Юрьевич на художественные подробности. – Ну так вот… Листаю, стало быть, газеты и тут чувствую, гарью пахнет. Оборачиваюсь. Мать честная! Бумаги на столе пылают. И главное, быстро так огонь расходится! Ну, я начал тушить…

– Я когда вошел, там уже и на столе, и вокруг все горело, – вмешался в рассказ Савушкин. – Я про патроны вспомнил. Испугался, что огонь перекинется. Говорю Вениамину Юрьевичу, чтобы он за подмогой бежал. А он мне, сами, мол, господин младший делопроизводитель, бегите! Но я же не мог его бросить!.. Тут и вы с Анатолием Витальевичем подоспели.

– К вам кто-нибудь еще в архив заходил? – спросил Руднев. – Во время пожара или до него?

– Да нет, я один был… – Старин наморщил лоб, припоминая. – А когда пожар начался, я уж и не очень соображал, даже если бы кто и заглянул.

– Я тоже никого не видел, когда в архив шел, – поддакнул Савушкин и запальчиво спросил: – А вы, Дмитрий Николаевич, подозрения о поджоге имеете?

Старин истерично хихикнул.

– Угомонитесь, Савелий Галактионович! – взмолился он. – Хватит с вас на сегодня идей химерных! – на бледных щеках Савушкина проступил румянец, а фотограф снова заговорил с Рудневым. – Точно никого там не было. Я еще перед архивом с помощником Дягелева столкнулся. Ну, с этим… Не помню, как его звать… С хромым. Он Терентьева искал или вас, Дмитрий Николаевич. Ему, говорит, сказали, что вы в архив пошли, но он там никого не застал. Я ему наводку дал, что вы с Анатолием Витальевичем в допросных комнатах. Нашел он вас?

– Не нашел, – отозвался Руднев, обменявшись быстрым взглядом со встрепенувшимся Белецким.

К тому моменту они доехали до массивного мрачноватого доходного дома в Тверском-Ямском переулке, где в маленькой квартирке на втором этаже, над небольшой фотомастерской с чрезвычайно претензионной вывеской проживал Вениамин Юрьевич.

Белецкий проводил фотографа и вернулся в экипаж, где мирно посапывал сморенный треволнениями и усталостью младший делопроизводитель, и что-то сосредоточенно черкал в блокноте Дмитрий Николаевич. Руднев приложил палец к губам, кивнув в сторону Савушкина, и оставшуюся часть пути до дома Савелия Галактионовича они провели в терпеливом молчании.

Когда наконец и Савушкин был доставлен на свою квартиру и передан из рук в руки внезапно сделавшейся до крайности заботливой и сердобольной хозяйке, Руднев с Белецким смогли-таки наконец высказать друг другу зародившиеся подозрения.

– Я сегодня же выясню все о помощнике Филиппа Ивановича, – оживился Белецкий, которого надежда на то, что