Личный паноптикум - Евгения Викторовна Якушина

нейтральные или даже положительные, но потом, если болезнь станет усиливаться, человек может потерять меру и начать совершать что-то непотребное. Думаю, у господина Руднева всю жизнь был такой нездоровый интерес к преступлениям. С чего бы иначе богатей-аристократ стал бы вместе с полицией лиходеев ловить? Оно же ведь служба-то наша совсем не мармелад… Ну и в общем!.. Гонялся он, стало быть, за душегубами, гонялся, а потом ему этого стало мало для удовлетворения безумной его страсти, и тогда он сам убийцей заделался и начал…

– Довольно, Савушкин! – Анатолий Витальевич уже больше не походил на доброго учителя, а был похож на обыкновенного себя в те минуты, когда младшему делопроизводителю случалось как-то особенно опростоволоситься. – На сегодня с меня хватит ваших психологических теорий!.. Выслушайте меня, Савушкин! Я и впрямь восхищен вашими рассуждениями и выводами, но при всей их незаурядности они абсолютно ошибочны. Дмитрий Николаевич преступником не является и быть им в принципе не может.

– Вы так говорите, потому считаете его своим другом, – упрямо проговорил Савушкин. – Из-за своего личного отношения к господину Рудневу вы игнорируете факты!

– Это вы, молодой человек, путаете факты с их трактовкой. Есть такая частая ошибка в дознании, когда не версию на фактах строят, а факты под версию подкладывают… Но вы правильно говорите, Дмитрий Николаевич мой друг. И даже если бы вы или кто другой представили мне самые неопровержимые доказательства его виновности, я бы своего мнения о нем не поменял. Видите ли, Савушкин, помимо вашей логики, дедукции, психологии, есть такая вещь, как доверие. Вы, Савушкин, слишком молоды, чтобы понимать, что это такое, но поверьте мне на слово. Я доверяю Рудневу как самому себе, а может, и того больше.

Сдаваться Савелий Галактионович не хотел.

– Все я про доверие понимаю! – сорвавшимся на фальцет голосом обиженно выкрикнул он. – Я, Анатолий Витальевич, вам доверяю целиком и полностью! Но доверять Рудневу не обязан! И значит, как сыщику мне должно основывать свои суждения на фактах и их наиболее вероятной трактовке.

Лицо Терентьева сперва посуровело, потом губы его дрогнули в улыбке, которую он поспешил убрать. Сделавшись наконец абсолютно серьезным и невозмутимым, надворный советник сказал:

– Хорошо, молодой человек. Вот вам объективный факт, не имеющий отношения к моим симпатиям. Вы, наверное, обратили внимание, что Дмитрий Николаевич не приходит на место преступления, пока тела не вывезли? А каково ему было третьего дня в Ивановском переулке и вчера в морге, вы сами видели. Короче говоря, Руднев, сколько я его знаю – а тому уж не менее пятнадцати лет – до оторопи боится покойников. Это называется некрофобия. Своего рода нервная болезнь, которую нельзя вылечить. Дмитрий Николаевич физически бы к мертвецам и близко подойти не смог, не то что узоры из них выкладывать. Его бы самого кондрашка хватила.

– А может, он всю жизнь притворяется, – недоверчиво буркнул Савелий Галактионович.

Тут терпение у Анатолия Витальевича лопнуло.

– Савушкин! – прогрохотал он. – Вы идиот?! Что вам в моих словах непонятно? Руднев не убийца! Зарубите это себе на носу и не смейте меня более донимать своими подозрениями в его адрес! Ясно вам?!

– Так точно, ваше высокоблагородие! – вскочил и вытянулся во фрунт младший делопроизводитель.

Гнев Терентьева как-то сразу улетучился.

– Ах, Савушкин-Савушкин! Ну что мне с вами делать прикажете? Вот ведь светлая голова, да дураку досталась!.. Знаете, Савелий Галактионович, а вы меня своими рассуждениями на один очень правильный вопрос навели… Почему убийца выбрал именно эти картины? Картины, про которые не всякий-то и знает… Хороший это вопрос, Савушкин. И коли ваш дедуктивный зуд еще не унялся, можете попытаться найти на него ответ.

Глава 16

Рудневу не повезло с извозчиком. «Лихач» оказался на редкость болтливым малым и едва посадил к себе седока, принялся без устали молоть языком про жару, про то, что из-за засухи овес верно подорожает, про строптивую соседку и ее куда как более покладистую товарку, и про всякое прочее разное, что было Дмитрию Николаевичу абсолютно неинтересно, а лишь мешало сосредоточиться.

Наконец Руднев не выдержал, ткнул пустомелю в спину тростью, украшенной золоченой рукоятью в виде головы английской гончей, и приказал остановиться, не доехав до оговоренного адреса. Было это на Арбатской площади, от которой до особняка Миндовского, куда он, собственно, направлялся, пеший путь занимал не более десяти минут.

Он был уже у перекрестка со Скатертным переулком, когда увидел, как из ворот пифиевской резиденции выпорхнула хрупкая женская фигурка и, перейдя улицу, торопливо пошла вниз по Поварской. Дмитрий Николаевич узнал Калисто. Женщина не только спешила, но и, очевидно, волновалась. Она, как и в прошлый раз, беспрерывно поправляла выбивавшиеся из-под шляпки пряди и время от времени оглядывалась, словно чего-то опасалась.

– Déjà vu (фр. дежавю), – пробормотал Руднев и отступил вглубь переулка, чтобы не быть замеченным.

Когда Калисто прошла мимо Скатертного и миновала усадьбу Гагариных, Дмитрий Николаевич вышел из своего укрытия и пошел вслед за ней. Он не был уверен, что не потратит время впустую – служанка могла спешить за заказом к модистке или опаздывать на тайное свидание, – но он имел привычку проверять то, что казалось ему странным и не подразумевало однозначно понятного объяснения.

Калисто свернула в Ржевский переулок. Рудневу пришлось поторопиться, чтобы не потерять ее из вида, и продвигаться дальше рваными перебежками от одного угла дома до другого.

Женщина вышла на Большую Молчановку и, против ожидания Дмитрия Николаевича, не свернула ни направо, ни налево, а юркнула в арку, ведущую через внутренние дворы в сторону Собачьей Площадки. Выбранный служанкой маршрут подтверждал предположение о таинственности ее целей, а также увеличивал риск потерять Калисто в лабиринте темных переходов и тупиков.

Руднев еще больше сократил расстояние между собой и предметом своего наблюдения, беззвучным призраком скользя между затененными углами и укромными нишами. Незамеченный, он следовал за Калисто так близко, что отчетливо слышал стук ее каблучков, шуршание юбок и нервное прерывистое дыхание, которое, очевидно, объяснялось не только торопливостью шага, но и волнением.

Наконец женщина остановилась, и Дмитрий Николаевич замер буквально в пяти шагах от нее, скрытый полураспахнутой дверью дровяного сарая. У него уже не было сомнений в том, что встреча у Калисто намечалась не с портным, да и для романтического свидания место было, мягко говоря, совсем неподходящим.

Это был небольшой грязный и пустынный внутренний двор, с трех сторон зажатый стенами домов, а с четвертой – глухим деревянным забором высотой в сажень. Во двор выходили два черных хода и арка, через которую прошли