Рассказы 16. Милая нечисть - Ольга Рэд

друг друга наперечет: у кого и когда взяли, сколько раз, сколько осталось до десяти. Мы точно знали, что в этой комнате кровь никогда ни у кого не брали. Гораздо больше всем нам, и маленьким, и старшим, нравилось думать, что в запертой комнате шоколад. Много шоколада, целые горы в плотных целлофановых обертках, а то и в серебристой фольге, целые плитки с оттиснутым узором, с рельефной каймой, сладкие, липнущие к зубам, тающие на языке, расходящиеся в животе сытой тяжестью…

Что такое шоколад, знали все. Правда, пробовали его человека три из всей нашей ватаги. Хотя – какой там ватаги. Когда я попал в Дом призрения, нас было двадцать девять: семнадцать мальчишек, двенадцать девчонок. Но с каждым днем население таяло, по утрам мы не досчитывались то одного, то двоих, а то и троих сразу… Комнаты пустели, и на третьей неделе моего пребывания в приюте, когда кровь у меня брали уже дважды, нас осталось двенадцать. Новеньких привозили, но все они были так слабы, что исчезали быстрей, чем мы успевали запомнить их имена.

Мы знали, куда они пропадают. Мы только не понимали, почему же нельзя дать им шоколад – его ведь так много. Тятька говорил, шоколад дает силы; шоколадные плитки даже кладут в сумки сенбернаров, которые ищут людей в лесах, – чтобы человек съел, чтобы ожил, чтоб смог дойти до спасения… Но шоколада нам было не видать: в обед на стол вываливали початки кукурузы, утром давали затируху, а вечером кто что нашел, кто что отобрал, кто что накануне заханырил – тот то и ел. С тех пор, как среди растопки попалась та волшебная книга, на ужин мы ели сказки.

На второй вечер, разбирая залитые кровью фразы – видать, эти сказки читали маленьким, пока у них брали кровь, – я прочел сказку о серебряном яичке на золотой ложечке. На третий – одолел нестерпимо длинный, вытянувший все силы стишок про пряничный дом. На четвертый день меня снова водили в комнату с фанерной перегородкой, и сил к ночи не осталось совсем, но госпожа Карловна принесла мне пригоршню жмыха и велела все равно читать вслух. Из всех приютских читать умел я один, а надзирателям было на руку, что по вечерам детвора сидит тихо, а не ерзает и не воет…

Балансируя в кружащемся коридоре, я пососал жмых, выплюнул, завернул в тряпицу и сунул в карман. Вошел в комнату, сел на топчан. Уперся спиной в стену, подобрал колени к груди, разлепил губы… Зайчонок поднес мне раскрытую книгу, и я хрипло завел сказку про белую лебедушку. Буквы скользили перед глазами, лебедушка качалась на зеркальной воде, стены расступались, и река выносила нас к цветным водопадам. Лебедь распахивала крылья, поднималась к небу, и ветер обдувал не только ее серебристые перья, но и мое разгоряченное лицо.

Когда я оторвался и глянул поверх страниц, то заметил блестящие глаза, разрумянившиеся щеки. Всех нас унесло этим ветром на цветные водопады и заливные луга. Жаль было возвращаться в белый коридор, в кровавую комнату с фанерной перегородкой, жаль опускаться с просторных небес на усыпанный опилками пол. Во рту было сухо, отдавало железом; я сглотнул, продолжил… А ночью, от слабости, наконец начались галлюцинации.

Их ждали здесь пуще, чем шоколада. Шоколад – что он? Где? Да был ли он за той дверью?! А галлюцинации – настоящие сказки наяву, после которых счастливчики могли и не проснуться. Галлюцинации были выходом из крепко запертого приюта, из голодных комнат, из щелястых стен. Я ждал их наравне со всеми… И дождался.

– Ванька, – позвал тоненький голосок. Сначала показалось – мамин; но голос настойчивей, грубей повторил: – Ванек! От тьмы отделилась неширокая, не выше пояса клякса.

– Ослаб я, – прокашлялась она. Обрела очертания человечка и аккуратно, подвинув мою руку, взгромоздилась на лежанку.

– Чего молчишь? – спросил я, не зная, что еще сказать. С глюками положено разговаривать? Интересно, этот какой – «голодный» или «кровавый»?

– Домовый, – кашлянул пришелец. – Верней, домовой.

– То есть? – со вздохом и почти без любопытства спросил я. Надеялся, что, когда приходят галлюцинации, перестает хотеться есть. Вранье.

– Домовой, домовой, – повторил пришелец, с кряхтением цепляясь за мою штанину и взбираясь на колени. – Прости… Ох, прости. Немощен стал. Долго голодал. Спасибо тебе.

– За что? – усмехнулся я, закрывая глаза.

– Меня Фонькой звать.

– Афанасием, что ли? Знавал я такого… – кладя ладонь на глаза, чтобы унять горячий зуд и пятна, пробормотал я.

– Где? – оживился Фонька. – У меня братика двоюродного так кличут. Поди, у тебя дома живет?

При мысли о доме – о том, что от него осталось, – к горлу подкатил колючий и липкий ком, ладонь пришлось еще крепче прижать к глазам.

– Ты чего? – прошептал Фонька, дергая меня за рукав. – Обиделся, что ли? А? А-а…

Он тяжело, горько вздохнул, оперся о мой бок, помолчал.

Потом кивнул:

– Ясно все. Да уж, горюй-не горюй, дело не воротишь.

– Ты откуда знаешь? – едва шевеля губами, спросил я.

– От тебя гарью пахнет.

Надо же. Неужели до сих пор…

– Ты кто? – чтобы только отвлечься, спросил я.

– Сказал же, домовой. Фонька.

– А где раньше был? – сглатывая железную, горькую слюну, спросил я.

– Да в углу сидел. Ослаб же, говорю. Немощный стал. Мало радости…

«Немощный», «мало радости» – это было про нас, про всех нас. Но домовой?..

Уже не уверенный, бред ли это, я сел на лежанке, уперся руками в пол и наконец разглядел гостя. Лохматый. Небритый. В ладненькой, но потрепанной косоворотке, какого цвета – в темноте не разберешь. Худой, как и все мы тут, зато с крепкими кулаками и блестящими, узенькими глазами.

– А ты как начал сказки читать – ишь, как потянуло сразу! Народец-то ваш маленький улыбаться стал, добро, счастье… Вот я и хлебнул слегка силушки. А то думал, совсем окочурюсь.

– И давно ты тут?

– Да с рождения, считай. Определили сюды, здесь и живу. Братику-то моему, Афоньке, больше повезло, его в жилой дом посадили. А тут сначала солдатская столовая была, потом партизане жили. Теперь вот эти… кровопийцы. Ну и вы. Я бы рад убежать, такие ужасы творятся! А как убежишь, я ж домовой. Как на привязи сижу…

Фонька тяжело вздохнул, и что-то хрупнуло у него внутри. Свесил голову, потрусил пышной кругленькой бородой.

– Нечего было совсем кушать. Одно уныние… Какая тут еда, когда мальцы-то все время плачут, а командирши эти жрут да хохочут. С такого хохота проку мало, съешь – да вывернет, с души воротит…

– Ты ощущениями, что ли, питаешься? Чувствами?

– Ну да, по больше части, – поднял голову домовой. – Вот ты вечером сказки читал, сейчас любопытничаешь – мне пища. Видишь, даже