Рассказы 16. Милая нечисть - Ольга Рэд

В последнее время я приноровился дышать ртом – так проще было справляться с головокружением. Зато теперь слюни хлынули прямо на матрас…

– Эй, эй! – встрепенулся домовой. – Чего меня слюнявишь?

– Нечего тут про пшенку, – выговорил я и отключился. Проснулся от шуршания. Кто-то тыкал мне в нос холодным и твердым. По-прежнему было темно.

– Это что?

– Ешь давай, – велел знакомый голос. Губ коснулось что- то горькое, я облизнулся и чуть не подавился. Потом наскоро прожевал, проглотил… Горько-сладко стало в горле, блеснула серебряная фольга. Я догадался.

– Шоколад, что ли? Из той комнаты?

– Из какой такой комнаты? – фыркнул Фонька. – Из моих запасов. Еще довоенный…

– А еще есть? – прежде чем я успел подумать, вымолвил мой язык.

– Нету, – развел крохотными ладошками домовой. – Прости уж… Лучше?

– Лучше, – облизав губы, прошептал я, хотя на самом деле стало только хуже: в животе ожила визгучая пила, завернуло кишки…

– Хорошо, – довольно откликнулся домовой. – А мне-то как хорошо. Хороший ты парень, Иван! Я прям сил от тебя набрался.

Он опять повздыхал, положил мне руку на лоб. Цокнул:

– Совсем слаб. Ну ладно, бывай. Завтра еще приду. Ты в меня верь. Будет день – будет пища!

И пропал.

Я обессиленно закрыл глаза. Снилась лебедушка, плывущая по черной шоколадной реке.

* * *

Руку снова прижало намертво. Иногда казалось, что за перегородкой сидит дородная тетка, жирная, как три, а то и четыре госпожи Клары, – она-то и прижимает к столу; всего-то локоть, а будто тебя целиком.

В прошлые разы я отделывался головокружением, но в этот раз стало по-настоящему худо – так, что, едва перешагнув порог комнаты, я рухнул, не добравшись до лежака: подрубило колени, и я вмазался лбом в деревянную стену. Краем глаза успел заметить у подушки серебристую обертку. Почти не глядя, сквозь алые разводы, пополз вперед.

В изголовье и вправду оказалась еще одна плитка – на этот раз я не сжевал ее так же бездумно, как первую, но только потому, что уже не мог. Просто катал на языке, как капельку масла, – а она истончалась, таяла, оставляя гладкую, сладкую горечь.

– Слушай, ты все-таки из той комнаты взял, да? – прошептал я, как только из-за ящиков в углу показался домовой.

– Да говорю тебе – старые запасы! – проворчал Фонька. – Иван, а Иван, если ты, как сегодня, плашмя будешь валяться, я ведь тоже чеботы откину. У меня тут неоткуда добро-то черпать…

– У меня кровь брали, – шепнул я, переворачиваясь на живот, чтобы лучше видеть домового. Выглядел он, конечно, неважно, даже по сравнению со вчерашним: борода клоками, под глазами – черные круги…

– Ты не лучше, – буркнул домовой. – Который у тебя раз?

– Третий.

– А-а.

– Говорят, если десять раз сдашь, дадут шоколад.

– Шоколад-шоколад! – взъерепенился Афанасий. – Кто тебе сказал, что там шоколад?

– А что там?

– Не суй нос, голову потеряешь, – пригрозил домовой, подбираясь ближе.

Я откинулся на плоскую подушку; Фонька положил мне на лоб сухую, шершавую ладонь. Со вздохом спросил:

– Легче?

– Теплей.

– Вот и славненько…

Он сидел так, наверное, с четверть часа. Видимо, было неудобно: Фонька ерзал, кряхтел, хрустел, но руки не убирал. Я сам, чувствуя, что сил прибыло, приподнялся и отодвинул его ладонь. Домовой не отреагировал; сидел, закрыв глаза, покачиваясь, шевелил губами.

– Здорово ты, – благодарно выдохнул я.

– Ты – мне, я – тебе, – чуть слышно проговорил Афанасий. – Надо только меру знать. А то… – А то?..

– А то и окочуриться недолго. – Он бесшумно хлопнул в ладоши, встряхнулся: – Дело такое, Вань. Надо тебе отсюда выбираться, а то загнешься.

– Говорят, десять раз сдашь – и отпустят…

– Держи карман шире, – сморщился Фонька. – Бежать тебе надо. Вот ты меня еще чуть-чуть добром подкормишь, и я тебе еды какой стащу. Окрепнешь – и беги куда глаза глядят.

– Я один не пойду, – сказал я, а потом сообразил, что, будь у меня возможность, сбежал бы прямо сейчас, да ноги не удержат.

– Семерых козлят возьмешь? – хмыкнул Афанасий. – Так и знал.

– Нас двенадцать.

– Скоро семь останется. Посмотри на мальцов – на ладан дышат.

– И что делать?..

– Да ничего! – рассердился домовой. – Я вас всех, что ли, вытяну, а, дружок? У меня силенок не хватит!

– Зачем вообще уходить? – спросил я, смутно сомневаясь. – Здесь крыша. И кормят… хоть как-то.

– Ага, – кивнул домовой. – А потом… – и скыркнул пальцем по заросшей шее.

– Погоди, ну кто тебе сказал…

– А ты сам-то такой дурак! – с сарказмом покачал головой Фоня. – А ты сам-то не понимаешь!

– И что делать? Я один не пойду! Правда не пойду!

– Остается сказки читать, – грустно вздохнул Афанасий.

– Далеко на сказках не уедешь.

– Уедешь. Если детишек развеселишь, я ведь тоже окрепну как следует. Тебе надо, Ванька, доверие завоевать. А я уж постараюсь помочь.

Январь лютовал вовсю. Морозило так, что замерло само время. Целую неделю стояла пустота: ни крови, ни новеньких, ни ночных визитов. Вечерами я подбирался к печке, брал зеленую книгу и исправно читал сказки. Начинал словно механизм. А потом сказка подхватывала… И что-то такое крепло не только в Афанасии, но и в нас.

Домовой тем временем оклемался настолько, что начал ходить в лес, таскать дрова – настоящие, горючие лапы лиственниц и ветви можжевельника. Можжевельник пускал высокие красные искры, и казалось, огоньки вырываются не из печи, а из-за распахнутых страниц, из-под золотистого переплета…

Как-то ночью Фонька принес хлеба – не серой губки, не черной корки, а белого, мягкого, сделанного из муки и яиц. Я прожевал кусок и побыстрей отдал остаток обратно, чтобы домовой сам разделил его между остальными.

– Дурень, поди? – хихикнул он, глядя, как я едва держусь, чтобы не вцепиться в горбушку. – Ну, разделю я. Но другим-то показываться не стану.

– Почему? – прошептал я, слизывая с пальцев хлебный запах. – Как так тебя не увидели до сих пор?

– А я только тебе показываюсь.

– Почему?

– Решил так, – усмехнулся в бороду домовой. Он вообще стал куда веселей: на щеках заиграл румянец, борода заблестела, и держаться Фонька стал прямее – а то ведь был карлик горбатый… – Давай уже, вдох, выдох, возьми хлеб да раздай. Я тебе тут не помощник. А то сам все съешь и айда.

– Сказал же, – закрывая глаза, чтобы легче было перебороть соблазн, проговорил я, – один не пойду.

– Чудо ты гороховое, – вздохнул Фонька. – Я ведь не обещаю, что еще принесу. Что толку, что все губы хлебушком обмочат? Так-то хоть ты один бы наелся.

– Давай, – резко велел я, протягивая руку. – Давай, я поделю.

Схватил, и