Рассказы 16. Милая нечисть - Ольга Рэд

– Дядя Вова, вы еще зовите, когда нужно будет помочь! – сурово сказал Андрюха, и троица отправилась домой.

– Сегодня не получится Катьку искать, – буркнул малой. – Все болит от работы.

– Это с непривычки, – объяснил Андрюха. – Вот я бы еще поработал!

Святовы как раз миновали Катюшкин дом.

И тут раздалось:

– Андрюша, а ты не смог бы лавку вкопать на место?

– Смог бы… – пробормотал Андрюха, остановившись. – Катька?! Ты же пропала! Ведьмы испугалась и пропала!

– Это неправда! – обидчиво сказала Катя. – Я ее ничуть не испугалась. Бабуля мне четкие инструкции оставила, как поступать в случае магической атаки. Все вышло так, как она сказала. Кстати, не видели эту Юленьку? Она мою любимую щеточку для посуды прихватила. Подумала, наверное, что это магический предмет. А щеточка-то совсем простая!

– А Нещечко… Мой Друг-Полтергейст Нещечко сказал, что ты исчезла!.. – чуть не заплакал Витек.

– Открою тебе секрет: Нещечко очень любит развлечься. Бабуля запретила ему всякие выкрутасы в доме. Вот он воспользовался ситуацией и вырвался на свободу, – объяснила Катя, высунувшись из окна. – Покуролесил и вернулся. Так меня загонял с уборкой, что руки дрожат. А лавку я не смогу на место поставить…

– Сейчас сделаю! – злобно рявкнул Андрюха.

– Чо это он, а? – удивился Колян.

– Подвиг, наверное, хотел совершить ради Катьки, – объяснил ушлый малой. – А надобности уже нет. Вот он и обозлился.

– Витя… ты не сердись на меня… – донеслось с вешалки из сеней. – Мне ж пятьсот лет. И все по избам, все по избам…

Витька прикинул, что пятьсот лет в избе – наихудшее, что может быть на свете, утер замокревший от обиды нос, оправил рубашку и сказал:

– Ладно, чего уж там!.. Завтра к тебе приду. Нам баскетбольную площадку в школе второй год не могут отремонтировать. Перетереть нужно.

– Перетрем обязательно! – весело откликнулась вешалка.

Дарина Стрельченко

Мы пили кровь, мы ели сказки

Фанерная перегородка оказалась совсем тонкой – просачивались и звуки, и запахи. Воняло железом, горячим стеклом и спиртом. А в ушах звенел визг – тонкий-тонкий, высокий, как у козы, когда тятька заносил над ней нож. Мой визг.

В руку, прижатую с той стороны перегородки, укололо что-то мелкое, но тяжелое, пригвоздившее накрепко. Я задергал плечом, уперся в перегородку. От страха прорезался голос, и визг перешел в крик, но он тут же смешался с плачем – заплакали, завыли все вокруг. В глазах поплыло; кляксами разбрызгался свет белой лампы под потолком, растеклись испуганные лица, разъехались стены. Несколько секунд я видел худую, бритую наголо девочку справа от себя, а потом поплыла и она – в белую лужу, в голодную густую мглу.

…Ощущения возвращались медленно и толчками. Холод. Шершавая мешковина под пальцами. Тихий говор. Я разлепил глаза и различил над собой висячую лампу. Внутри плескался зеленый огонь. Кто-то дергал меня за рукав или щекотал за пятку – видимо, вши; я еще плохо понимал, где начинается и заканчивается тело. А потом тюкнуло у локтя, я опустил глаза и увидел расползшееся по марле кровавое пятно. Наконец вспомнил, вспомнил обо всем, и в голове истошно закричала мама:

– Иван! Ванька! Витьку береги, не разлучайтесь!

Меня затошнило. Я плотно закрыл глаза, дождался, пока перестали плясать золотые мушки, и отполз из-под лампы в угол. Снова защекотало; теперь я понимал, щекочет пятку. Я зажмурился, глубоко вдохнул и ушел в темноту – где мама была рядом, где Витька был цел…

И снова разбудил свет. Алым цветком полыхнул из печки, откликнулся в локте, распустился внутри. На миг окошечко печи загородила тучная фигура, а следом сочно брызнули искры, свет разлился по комнате, заплясал, отражаясь в стеклах. Затрещала, сгорая, бумага. Я знал этот звук: дед охапками жег запрещенные брошюры, когда в лесу показывались разведчики.

Надзирательница, госпожа Клара, отошла от печи, и я потянулся к огню. Потянулись все, даже те, кто был слишком слаб, чтобы встать. Клара оставила у закопченной печурки еще несколько книг; одна из них показалась знакомой. Дуя на пальцы, я дождался, пока надзирательница отойдет, ухватил зеленый томик и раскрыл наугад.

«В некотором царстве. В некотором государстве. Жилибыли семеро козлят…»

Так началась наша сказка.

Книги принесли для растопки – в особенно лютые вечера надзиратели уходили к себе, а нам позволяли оставаться в комнате с печью. Мы подтягивали матрасы к огню, жались друг к другу… Вот и в этот раз, едва оклемавшись, я заметил примостившегося ко мне мелкого пацана. Малыш был свежевыбрит, и от этого уши у него выпирали вверх, совсем как у испуганного зайца. Про себя я назвал его Зайчонком.

Дежурный – тощий белобровый мальчишка в синем балахоне – подкинул в печь еще несколько страниц. По бывшему обеденному залу раскатился сноп оранжевых искр; тепло, впитываясь в кончики пальцев, прошлось по рукам, добралось до сердца, поднялось к горлу. Я прокашлялся. Проговорил:

– …семеро козлят. И был у них чудесный друг, обладавший волшебной силой…

Трое девчонок – сестры, всегда державшиеся вместе – обернулись и хором разинули рты. У одной весь подбородок был в крови: наверно, пыталась разгрызть припрятанный початок.

Я встретился с ней глазами. Губы помимо воли растянулись в улыбку. Я продолжил – уверенней, громче:

– Однажды остались семеро козлят одни, заперли двери накрепко, но волк прибежал к их домику и полез на крышу, чтобы забраться внутрь через трубу…

Самая маленькая из сестер захныкала. На нас оглянулись ребята постарше. Дежурный замер, не донеся до печи очередной листок.

– Но это заметил их друг-волшебник. И тут же бросился в лес, звать на помощь…

Я почувствовал, как в бок уткнулась стриженая голова. Знакомо защекотало пятку.

– Тропинки замело, он долго плутал среди елок…

Шрифт был крупным, на этом страница заканчивалась, и сказка обрывалась – следующий разворот криво выдрали из переплета.

– А потом-то? – напряженно спросил кто-то из старших. – Успел?

Защипало обкусанные губы. Я улыбнулся. Закрыл книгу, твердо сказал:

– Успел.

И потерял сознание.

* * *

Мы жили в восьми комнатах вдоль белого коридора: пять по одну сторону и три по другую. Общая комната с печью ютилась в тупике. А в противоположном конце, совсем рядом с дверью на волю, чернела еще одна, вечно запертая дверь. Надпись на табличке никто разобрать мог, а надзиратели никогда не входили внутрь – по крайней мере, при нас. Из щелей вдоль косяка часто несло теплом.

Ходили слухи, что это еще одна комната, где забирают кровь, – но оттуда не было слышно ни плача, ни стонов, да и мы знали