Харам - Алан Кранк

— Не могу. У меня ребенок. — Зурида показала зажатую в руке соску с баловнóй Машей — так она называла сыну девочку в красной косынке из «Маши и Медведя».

Прокушенная и смятая, с прилипшими к ней ворсинками от одежды, соска выглядела свидетельством не материнства, а беспомощности и отчаяния. Зурида поторопилась убрать ее в карман.

— Тем более, что у вас ребенок. Вы видели себя? Не обижайтесь, но вы должны знать правду. За неделю вы стали выглядеть заметно хуже.

На прошлой неделе Зурида начала замазывать тональным кремом мешки под глазами. В четверг попросила мужа поспать на диване: боялась, что ее вырвет во сне. А вчера заметила, что качаются передние зубы.

— Сейчас одной ногой вы стоите в могиле, а другой на банановой кожуре, как бы грубо это ни звучало. Вам нужно в больницу. И чем быстрее, тем лучше. Давайте я вызову скорую прямо сейчас. Через час вы будете уже в палате.

— Нет. Я так не могу. — Зурида несколько оторопела от неожиданного предложения. — Мне надо домой. У меня мать больная. Ребенок. В любом случае прямо сейчас я никуда не поеду. Но я вас поняла. Я подумаю. Обязательно подумаю. Спасибо.

Она поднялась со стула и направилась к двери. Не нужно было сюда ехать. Нужно было позвонить и попросить сбросить результаты анализов на почту. И ты это знала, так же как знаешь, что лекарств от проклятий не существует. Но послушалась Казбека. Муж-фермер лечит жену — без пяти минут врача. Смешно. Да, посмейся, только смотри аккуратно, чтобы не вывалились зубы.

— Спасибо. До свидания.

Через десять минут она соврет мужу так же, как соврала врачу. Скажет, что ничего страшного. Небольшие проблемы с печенью, но это уже случалось с ней в детстве. И ничего не скажет о том, что может случиться из того, что никогда не случалось.

Ты умрешь, Зурида. Он сожрет тебя изнутри. Ахмед сказал, что он любит тухленькое.

Она знала, про какого Ахмеда шепчет в голове отец. И у нее даже были некоторые мысли по поводу того, как найти этого человека.

* * *

«Ты должна сходить к нему, — сказала Фатима, — Нельзя расставаться, не попрощавшись».

Фатима всегда думала за двоих, как будто родилась раньше не на две минуты, а на два столетия. С этой привычкой сестры Зурида боролась всю жизнь, но не в тот день. Выпал первый снег. Снег закрыл грязь, превратил мир в чистый лист, и она очень надеялась, что нечто подобное случится в ее отношениях с отцом, пусть эти отношения и не обещали быть долгими.

(Какая наивная глупость)

К родителям Зурида пришла пешком, и мама впервые ответила на ее приветствие молчанием. В любых вопросах мама всегда принимала сторону отца. Когда отец умер, она умерла вместе с ним, а тело продолжило просыпаться, работать по дому, есть, пить и спать.

Мама проводила ее в комнату и плотно закрыла дверь. В комнате было сильно натоплено. Из ведра в углу, прикрытого крышкой, воняло туалетом. Когда-то здесь была детская. Шкаф с книгами, диски, кусты сирени за окном, очень красивые весной, а теперь похожие на пучки хвороста, присыпанные снегом, — все это было ей знакомым и… родным?

Нет. К тому моменту уже точно нет. Просто очень знакомым.

Кровать (в прошлом ее кровать, свою Фатима забрала в город, когда еще жила на съемной квартире) стояла на середине комнаты. На подушке лежала огромная лысая голова с бородой и ввалившимися глазницами. Из-под одеяла как-то совсем близко к голове торчала высохшая до размеров куриной лапки рука с перебинтованными пальцами, а снизу — маленькая желтая стопа с почерневшим натоптышем. Перед смертью отец превратился в большого уродливого ребенка.

Отец спал и стонал во сне. Кажется, тогда еще она подумала, что его сны стали так же ужасны, как и он сам. А может, эта мысль пришла ей в голову позже. После того, как она поверила в проклятье.

(Отравление ртутью… Господи, какая чушь) Единственный градусник в доме целехоньким лежал в коробке для лекарств и был электронным.

Она тихонько опустилась в кресло в углу под фотографией и решила, что не станет будить его. Попрощаться можно и молча.

Большое семейное фото в рамке прикрывало дефект на обоях — след от висевшей там когда-то книжной полки. Фотография была сделана восемнадцать лет назад во время поездки в город. Вообще-то отец поехал за новой машинкой для стрижки овец, но деловая поездка быстро превратилась в день детских развлечений. Ей было три. Отец держал ее на руках и улыбался во все тридцать два зуба. Отсутствие зубов у карлика на кровати она заметила раньше, чем он заговорил, но никак не связала эту деталь с его болезнью. Так же, как и перебинтованные пальцы.

С фотографией было что-то не так. Зурида привстала, кресло скрипнуло, отец открыл глаза.

— Фатима, — позвал ее чужой скрипучий голос.

— Не Фатима, — ответила она и увидела черную дыру на фото на месте собственной головы.

Зачем он это сделал? И чем выжег? Взглядом? Такую грязь не сможет прикрыть ни один снег.

— Нет? — Он спросил, как если бы хотел убедиться в том, что и так знал.

Он повернулся к ней лицом, и в узких щелках век заблестели красные от злости глаза.

— Ты почувствовала его?

Она вздрогнула, потому что сразу поняла, о ком идет речь.

— Да, теперь вижу, — продолжил он. — Испугалась и прибежала просить прощения.

Возможно, он был не так уж и неправ, но помириться в тот день не было ни единого шанса. Сейчас-то уж точно они нашли бы общий язык. Поговорили бы по душам. Как умирающий с умирающим. Но для этого отцу пришлось бы воскреснуть.

— Поздно. Он уже идет за тобой.

Он улыбнулся беззубой улыбкой, как будто представил, что уступает ей свое место в центре комнаты.

— Он любит тухленькое.

Дальше слов было не разобрать, изо рта отца посыпалось что-то торопливое, сбивчивое и невнятное. Слова сыпались и сыпались из него, как крупа из дырявого мешка. Наверное, это были суры. Это должны были быть суры, но он произносил их непривычно быстро и с чуждой интонацией. Обеими руками отец все сильнее скручивал край одеяла, как будто отжимал тряпку, собираясь помыть полы. С неожиданной силой и быстротой. Кисти рук посинели и дрожали от напряжения, но он продолжал сжимать и крутить.

Он думает,