Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

одну девицу, одетую весьма по-летнему. Скользя ленивым взглядом по ее стройным непокрытым ногам, я, как всегда, раздумывал, хороша ли она будет, когда жизнь покинет ее тело; раздумывал ровно до того момента, как взгляд наткнулся на ее коленки. На жуткие, без шуток, омерзительные коленки. Из каждой на меня смотрело лицо младенца, оттягивающее кожу, пытающееся прорвать ее. Девица будто этого не замечала, а меня вот пробрало до самых основ. Будь у меня нож – клянусь, я бы, как последний псих, подскочил к ней и исполосовал эти ужасные наросты из плоти. Подобная агрессия, конечно, мне совсем не свойственна. Но то был совершенно особый случай.

– Мы идем в приемный покой, – напоминает о своем присутствии Хелен, и ее адский, рокочущий голос звучит весьма профессионально. Когда мы наконец добираемся – если не считать доминирующей темы абортов и инфантицида, это и впрямь могло бы сойти за какой-нибудь кабинетец в рядовой американской клинике, – она дознается: – Итак, какое у тебя ко мне дело?

– Вообще-то, это у тебя какие-то дела ко мне, – возмущаюсь я.

– Не лги мне. Здесь я смогу увидеть все твои тайные желания. – Адская Хелен таращит свои желтые потусторонние глаза, и мне становится неуютно. Впрочем, это довольно-таки игривый взгляд.

– Я просто хочу домой, – устало сознаюсь я.

Пару секунд она тупо смотрит на меня, затем ее губы кривит коварная усмешка.

– Неправильный ответ, дорогуша, – говорит она, и я вдруг понимаю, что суставчатое длинное щупальце – на каждом сгибе, конечно же, по мерзкой младенческой роже – крепко стяжает меня по рукам и ногам. А еще я только сейчас замечаю, что до сих пор стою в чем мать родила. Абсолютно беззащитный перед ее дьявольскими штучками.

– Ты просто хочешь, чтобы я тебя поимела, – рычит Хелен, приближаясь. – Поимела так, как еще никто никогда в твоей жизни тебя не имел.

Что за чушь, хочу возразить я, но язык словно прикипел к небу.

– И эту просьбу я выполню, – припечатывает Хелен и смеется.

Суставчатый придаток, растущий прямо из пола, насаживает меня на себя. Как будто мастер-марионеточник прилаживает на полагающееся место пальчиковую куклу. Я свисаю с этого пыточного инструмента – и захлебываюсь криком. Может, от боли. Может, от какого-то извращенного удовольствия.

Похоже, в этот раз Хелен меня действительно поимела. И теперь наблюдает, суетливо грызя ноготь большого пальца, заглушая стоны глубокого, желанного наслаждения, что так и рвутся из ее грудной клетки.

В следующий миг она бросается на меня сама.

Ощущения в аду, стоит заметить, совершенно другие. Теперь внутри нее туго, как в гребаном садовом шланге, куда потихоньку подкачивают воду. Ее кожа пышет жаром – но внутри почему-то холодно, морозно, как в эпицентре разыгравшейся метели. Холодно и тесно — ровно то, что я люблю. Она жутко громко кричит и стонет, и я чувствую, как щетина внизу легонько колется, но мне немножко не до этого. Мое достоинство со всех сторон плотно облегают морозные стенки ее нутра – это по-своему здорово, но в то же время это ужасно, потому что я совершенно точно уверен: у нее на уме что-то.

И когда я кончаю, она говорит: дело сделано.

– Хелен! – кричу я в ужасе. – Хелен… какого черта? Какое еще дело?..

Но она лишь горячо стонет в ответ – и по мере того, как ее стоны продолжаются, они постепенно становятся более глубокими, более демоническими, и в них уже едва ли можно распознать человеческие звуки.

– Хелен! Что за дело!!!

– Это сюрприз, – рычит трахающая меня во всех возможных смыслах адская тварь. – Это такой подарочек. Придет время – распакуем с тобой на пару.

Я думаю о том, что она сказала и что вытворяет со мной, – и меня тошнит. Не думаю о том, что происходит, – и тащусь, тяжело дышу носом, то и дело сглатываю слюну. А потом мой бедный причиндал с чавкающим звуком вылетает из ее морозно-жгучих недр.

– Поздравляю, – повторяет Хелен абсурдно нормальным голосом. – Дело сделано.

Суставчатое щупальце исчезает. Я падаю. Падаю на пол – и в какую-то пропасть, что разверзлась под ногами. Образ Хелен с красной кожей и желтыми глазами стремительно несется вдаль, но я все еще успеваю услышать, как она, наклонившись над колодцем, куда я лечу, исходя на крик, спрашивает:

– Ну как, хорошо я тебя поимела?..

– Хелен! ЧТО ЗА ДЕЛО?..

– Ты о чем?.. – спрашивает она, спрашивает совсем рядом, и я вскакиваю.

Меня сотрясает ужасная дрожь.

– Бедненький, – говорит она неестественно-слащавым голосом. – Тебе, наверное, сон плохой приснился? Кошмар.

– Раздолбай меня Всевышний, – говорю я хрипло. – Таких кошмаров у меня еще не было.

– Кто знает, что тебе приснится здесь в следующий раз, – говорит Хелен хитро. Она протягивает руку и игриво тискает мой конец, объятый нежеланным возбуждением.

– Нет, – твердо говорю я, хватая Хелен за запястье и отводя руку. – Ну нет. Никакого «следующего раза» не будет.

Она смотрит на меня с тупым отчаянием и неприятием, но кивает. Мы одеваемся – не глядя друг на друга. Мы заканчиваем убирать следы нашего присутствия. В сумке, которую Хелен с собой притащила, оказался «Хлорокс».

Она хорошо подготовилась.

А я вот попросту выбит из колеи.

Что это, черт побери, за сон?

Был ли это сон?

24

Мы стоим возле моей машины. Я не знаю, почему мы до сих пор не сели. Мы просто смотрим друг на друга.

То, как она выглядит в лунном свете, – банальная до неприличия красота: льняные волосы, делающие белое золото неизмеримым в каратах, и эти глаза, сверкающие, как новоиспеченные серебряные доллары, пылающие горячечным желанием, лишь усиливаемым толстыми стеклами ее очков. Ее кожа сияет – гладкая слоновая кость отполирована до кипенной чистоты первого снега. И все, что я могу сказать этой красивой женщине: «О, как прекрасна была бы смерть твоя». Она медленно моргает – ставни закрываются на окнах ее содрогающейся души только для того, чтобы снова распахнуться, вливая свет в мое собственное внутреннее «я», и Хелен говорит:

– Иногда я вроде как жалею, что еще жива.

– О, Хелен…

– Возможно, все встало бы на свои места, если бы меня поймали и застрелили копы.

Мы стоим там еще несколько мгновений, а затем я отвожу ее домой. За всю дорогу мы не произнесли ни слова. Я не говорю ей «прощай». Она просто смотрит на меня секунду, а потом уходит. А я не смотрю на нее, когда она вышагивает по подъездной дорожке.

25

Иногда по ночам я хожу на кладбище, потому что оно всегда было единственным местом, где я мог по-настоящему общаться с