Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

потребовать от меня извинений, что, полагаю, было бы оправданно; в конце концов, я бросил ее прямо посреди решающего момента близости, прямо отвергнув ее ухаживания. Я не знаю, как работает самооценка у людей, в особенности – у женщин. Но я знаю, что даже по ее меркам я сотворил херню.

– Почему ты извиняешься? – удивленно спрашиваю я.

– Мне не следовало ставить тебя в такое положение. Я знаю… какой ты есть и как тебе нравится что-то делать. С твоей стороны было очень мило пригласить меня куда-нибудь, и я не могу представить, что тебе было легко это сделать. Но обращаться к тебе так, как будто все… все до того просто… это было нечестно, некрасиво с моей стороны.

– Ой, да наплевать, – неловко отнекиваюсь я, избегая ее морозящего взгляда. – Правда, ничего страшного. Даже не бери в голову.

– Нет, ты ошибаешься. Не «ничего страшного». И я за тебя беспокоюсь. Ты ведь такой… такой особенный. И я вижу в тебе родственную душу, понимаешь? Нам суждено было встретить друг друга. – Ее мозг ушиблен таблетками, поэтому я надеюсь, что именно из-за этого она расточает всю эту сентиментальную чушь. – Мы будто созданы друг для друга. Но не как любовники. У меня нет друзей – настоящих, в смысле, которые знали бы, какая я на самом деле. Я знаю, что у тебя их тоже нет. Люди пугают меня – и я прекрасно понимаю, что и тебя они пугают тоже. Что бы между нами ни было, я не хочу это испортить, понял? Так что… мне жаль, что я пыталась тебя склонить к сексу.

– Хорошо, – говорю я. – Просто больше так не делай. Пожалуйста. Все будет хорошо, если ты больше не будешь так делать.

– Не буду. Но я хочу загладить свою вину перед тобой.

– Не стоит. Мне ничего не нужно. Перестань.

– Я хочу, чтобы ты посмотрел, как я ем.

Мое сердце трепещет. Я даже не могу попытаться убедить себя, что перспектива этого не увлекательна. Когда я впервые обнаружил ее, она впилась зубами в безвольную руку мертвого младенца. И тут же выпустила ее – как только я ее застукал. Как собака, своровавшая чужую кость. Я не видел, как это началось, чем закончилось, как она жевала или как глотала. Я пытался представить это, но увидеть на самом деле – это было бы… ну, интересно. Это ведь почти как рождение новой жизни, только наоборот. Нехилый реверс символов.

Она не ждет ответа, потому что уже знает, каким он будет.

– Когда у тебя следующий выходной? – спрашивает она.

– В четверг, – отвечаю я.

– Тогда я тоже возьму отгул на этот вечер. Мы можем пойти в одно из моих заведений, и ты сможешь посмотреть, как я ем.

– Это все необязательно, – мягко говорю я ей. Это, впрочем, весьма формальные слова.

– Мне самой хочется, – отвечает она, и я знаю: хочется, без фигни. – Заедешь за мной где-то к полуночи, хорошо?

– Ага, – отвечаю я с тяжело бухающим сердцем.

– Ну вот и договорились. Мне пора, – говорит Хелен как бы извиняющимся тоном. – Еще раз, я действительно сожалею о прошлой ночи. – Она встает, направляется к двери и, бросив взгляд через плечо, шепчет: – До четверга.

– До четверга, – шепчу я в ответ.

До четверга.

22

– Ты всегда сюда приходишь за этим? – спрашиваю я, когда мы бодрой рысью несемся по пустой парковке клиники абортов. По июльским меркам ночка холодная, и я немного дрожу. Гребаный Огайо. Слово «лето» на Среднем Западе – сплошь пустой звук.

– Да, – говорит она. – Есть пара других мест, которые я освоила, но это – ближе всего.

Когда мы подходим к двери, она достает связку ключей из кармана своих узких джинсов и протягивает мне свой реквизит: сложенную белую простыню, пару мочалок и рулон черных пакетов для мусора. Через плечо у нее перекинута спортивная сумка. Когда она вставляет один из своих ключей в замок, я спрашиваю:

– Откуда у тебя ключ от гребаного абортария?

– Я ведь главный натальный врач в престижной клинике, – говорит она не без некоторого хвастовства в голосе. – Это, конечно, ничего не значит в глобальном смысле – но кое-какие двери для меня все же открывает. – Она улыбается мне, отворяя, и это на редкость мертвенькая улыбка. Она все так же закидывается обезболивающим – с того самого момента, как я за ней заехал. «Передозировка» – крупными буквами написано у нее на лице, как на чистом холсте художника-неумехи. Я даже несколько раз подмечал, как она пускает слюни и клюет носом на пассажирском сиденье по дороге сюда. Она никогда еще не привлекала меня так сильно.

– Ну, тебе виднее, – подытоживаю я, следуя за ней внутрь. Входная дверь открывается в темный приемный покой, где сильно пахнет хлоркой и латексом. Она включает свет, освещая неудобные на вид пластиковые стулья и маленький деревянный стол с несколькими журналами светской хроники. Как будто пропитанный сексом «Космополитен» – подходящее чтиво для девушки, у которой вот-вот из влагалища достанут неоформленный плод.

– Подвал – сюда, – указывает Хелен с рвением, явно противоречащим ее одурманенному, приглушенному состоянию. Она хватает меня за руку и ведет через другую дверь по узкому белому коридору, украшенному плакатами, провозглашающими важность безопасного коитуса и правильного использования противозачаточных средств. Мне дико жаль грустных придурков, которым приходится носить презервативы. Ну, на самом деле не особо-то жаль, но вы, думаю, понимаете, к чему я клоню.

Мы торопливо проходим мимо нескольких смотровых кабинетов, а затем она достает еще один ключ, который открывает нам доступ к тяжелой стальной двери, украшенной табличкой со значком токсичных отходов и словами «ВНИМАНИЕ: ОПАСНЫЙ БИОМАТЕРИАЛ». Эти три нехитрых слова выведены под табличкой на восьми разных языках.

Металлическая лестница лязгает у нас под ногами, и мне приходится держаться за перила, чтобы не споткнуться в темноте. Уверенность, с которой Хелен продвигается вперед, вызывает у меня любопытство относительно того, сколько раз она совершала этот спуск.

Когда мы добираемся до самого низа, она щелкает еще одним выключателем, открывая квадратную серую комнату с цементными полами, множеством рукомойников и огромными картотечными шкафами с висячими замками. Вдоль стены слева стоит несколько мусорных баков с тем же логотипом опасных отходов.

– Вот туда они складывают, гм… абортированный материал? – спрашиваю я, показывая на мусорные бачки. Хелен в ответ качает головой.

– Нет, там – использованные шприцы, перчатки, инструменты и еще много чего. – Она тычет пальцем на дверцу морозильника в другом конце комнаты и говорит: – Вот где все самое вкусное. – Дверца морозильной камеры также помечена знаком «токсично», но на