Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

Удается заметить, что от пингвина далеко-далеко вверх тянутся тонкие ниточки. Понимаю, что пингвин, даже несмотря на его солидные парик и мантию, – просто кукла, марионетка. Но эта кукла явно крякает что-то нужное – накренившаяся плита медленно выравнивается, а потом начинает покрываться льдом, белеет, промерзает, потрескивая, и с оглушительным визгом разлетается на мелкие кусочки.

– Как ты отмазался, подонок?! Как ты отмазался?!

Я снова на кладбище, снова валяюсь в снегу. В ушах стоят вопли бешеной тетки, но меня больше не трясут. Те двое стоят, отвернувшись. Сквозь полупрозрачную спину мужчины вижу, как он кладет к подножию надгробия маленькую куклу. И в этом простом движении столько горя, столько едва скрываемой боли, что я не выдерживаю.

– Простите! – кричу им, сидя в снегу.

Звучит странно, двояко. Будто я одновременно и окликаю, и прошу прощения. Женщина вздрагивает, как от удара током, но не глядит на меня. А мужчина медленно поворачивается, смотрит искоса.

– Простите, – повторяю как можно искреннее.

Пытаюсь подняться, но ноги не слушаются. Кладбище безумно качается из стороны в сторону. От грязно-серых могильных плит разит плесенью и больницей. Мужчина бесстрастно наблюдает за моей борьбой с собственными ногами и гравитацией. Его бледное лицо от порывов ветра подергивается мелкой рябью.

– Вы поймите, – горячо уверяю я, прижимая руку к груди. – Это все трагичная случайность. Виноваты ведь эти… Как их? Фельдшера. На скорую берут работать кого попало, а потом – результат. И едут долго, и первую помощь нормально оказать не могут.

Язык заплетается, сам не понимаю, что несу, но остановиться уже не могу. Будто понос словесный напал.

– Она ведь была бы жива, понимаете?! От удара только позвоночник повредился, а дальше уже скорая виновата, фельдшера накосячили. С нормальными медиками все б иначе было – до ста лет жила бы. Да, ходить бы уже не ходила, но жила! А ноги – что ноги? Дело поправимое. Я читал, что при нынешнем прогрессе они вообще скоро будут не нужны. Все везде теперь продумано, предусмотрено. Кто не может ходить – ездят на колясках. Они щас со всеми удобствами, с электронным управлением, даже с интернетом. В общем, полный фарш. Всюду дорожки, пандусы, парковки для инвалидов. Льготы разные, пособия. Так что можно жить полной жизнью, а ноги и не нужны вообще. Они как, это… Ну, рудиментарный типа орган. Атавизм.

– Даня! – Женщина испугано дергает мужчину за рукав. – Идем, не слушай его. Ты же видишь, он снова пьяный. Не понимает, что несет. Идем.

Мужчина в ответ гладит ее по волосам, но движение выходит каким-то бездушным, словно машинальным. Они уходят, горестно приобняв друг друга. Еле различимые, плавные, невесомые, словно не идут, а плывут над землей. И прежде чем окончательно раствориться в морозном воздухе, Даня оборачивается и снова смотрит на меня искоса. Внимательно, пронзительно, будто сканирует взглядом. Или фотографирует.

В подтверждение этой мысли глаз вдруг вспыхивает белым светом на манер вспышки, только ярче. Меня ослепляет, оглушает пронзительным визгом, тело продергивает болью. Со всех сторон стремительно набегает тьма, и лишь горящий белый глаз остается висеть в воздухе.

– Луна сегодня офигенная, – мечтательно заявляет кто-то.

– Мне туда, – отвечаю невпопад.

– Да брось, холодно. Пошли уже в метро.

– Не, я на машине.

– Какой «на машине»? Ты че?! А если менты? Сколько там у тебя промилле после этого саке? Не расплатишься.

– Так что, мне ее здесь бросать?

– А че такого? Оставь до завтра у универа и садись в метро, как нормальный пьяный человек.

– Не, нельзя. Мне один рассказывал. Оставил так, а утром пришел – и нету. Заявление написал, два месяца искали.

– Нашли?

– Нашли. Только разобранную, один кузов остался.

– Ну смотри. Как знаешь. Ты тогда лучше дворами езжай. Чтоб на ментов не нарваться. Давай, до завтра.

Острый локоть на прощание тычется в бок, заставляя сморщиться. Иду к машине, ноги почти не слушаются, то и дело спотыкаюсь, оступаюсь, поскальзываюсь и, вместо того чтобы идти, ползу на четвереньках. Возле парковки сидит на диване старуха, бубнит в микрофон, свисающий с голых осиновых веток:

– Сам виноват, сам виноват.

Она тычет пальцем в сторону моего «фокуса», а там какой-то идиот прямо перед капотом навалил кучу черных полиэтиленовых мешков. От них разит плесенью и больницей. И еще чем-то металлическим. Брезгливо кривлюсь – даже думать не хочу, что внутри. Сажусь за руль, завожу, врубаю «печку», сдаю назад, разворачиваюсь.

Машина идет плавно, мягко. Движется по дворам между сугробов, будто «боинг» среди облаков плывет. Печка глухо дует в лицо горячим воздухом, успокаивая, убаюкивая. Мотаю головой, чтобы разогнать сон, и тут же начинаю снова клевать носом.

Ну а чего, в самом деле, мучиться? Почему бы не поспать, пока летим? А там потом стюардесса по-любому разбудит. Зажглись табло «Не курить» и «Пристегнуть ремни». Ремень пристегнут, курить я не курю, так что все норм.

Киваю, соглашаясь сам с собой. В зеркале заднего вида вдруг замечаю знакомого калеку. Сидит сонный, тоже кивает. Откуда он тут?! Удивленно вздрагиваю, оборачиваюсь – на заднем сиденье никого. Снова смотрю в зеркало – сидит. Ладно, пускай сидит. Жалко, что ли? Я же, в конце концов, не весь самолет купил, а только одно место.

В сон клонит просто невыносимо. Уже не моргаю, а скорее изредка разлепляю глаза, просто для порядка. Чтобы видеть, куда именно летим. Где-то далеко визжит стройка. Стройка в небе?! Да нет, вряд ли. Скорей уж что-то пилят прямо здесь, в самолете.

Когда в следующий раз приоткрываю глаза, вижу, как впереди наперерез прошмыгивает черная кошка. Мелкая совсем, почти котенок, но все равно черная, а значит, предвестница беды. Беда не заставляет долго ждать – следом за кошкой бежит девчонка. Курносая, перепуганная, запыханная. Расхристанная, без шапки, волосы собраны в хвост.

Кошка-то перебежать дорогу успевает, кошки всегда все успевают, а вот девочка – нет. От удара капотом ее подбрасывает в воздух, и только теперь моя нога, словно завязшая в густом киселе, добирается до педали тормоза. Дико визжат колодки, и одновременно с машиной притормаживается все вокруг. Детское тело летит невыносимо медленно, как в рапиде, и при этом… гаснет. Звучит странно, выглядит тоже странно. И жутко. Оно ведь до этого не светилось, а теперь, когда гаснет, кажется, что вроде бы светилось. И все летит и летит.

К визгу тормозов примешивается что-то еще. Более пронзительное, более тонкое, более страшное. Поначалу кажется, что это крик девочки, но нет. Она молчит. Она уже будто смирилась. Будто знает, что тринадцать лет – отмеренный ей предел. И что мозг ее не переживет грядущего удара