Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

– До дна!

Левашов последовал его примеру. Глотая, почувствовал, как что-то маленькое, твердое проскакивает в пищевод. Таблетка.

– Знаете, о чем я подумал, когда увидел, что препарат делает с людьми? – вполголоса заговорил Колягин. – Я думал: он выпускает зверя. Только потом мне пришли на ум эти демоны. Это ведь не зверь. Ни один зверь не бывает так чудовищно, так изощренно жесток – это еще у классика было… Все эти извращения, отклонения, вытесняемые в темный угол грязные желания – это же все налипшая грязь цивилизации. Пещерные люди не снимали скальп с врагов ради удовольствия, не трахали своих жертв в распоротые трахеи, не облизывали грязные трусы своих женщин и не воровали сверх необходимости. Выросшее в человечестве неказистое чудовище разума подарило нам все эти девиации, навязчивые идеи, панические атаки…

…Вж-ж-ж. Какого черта?! Сбросить.

– …Поэтому – демоны. Мы родились в это время, столько дерьма скопилось в нас за тысячи лет якобы разумного существования, и от этого никуда не деться. Вы не аскет, не уйдете в монастырь, не уедете жить в тайгу и каяться в грехах. Вы сын своего времени, как и я, как Мавринский, как и любой из нас. Как Виктория… И другие девочки, которым суждено стать жертвой тех, кто спускает своих демонов с поводка. В былые времена знать развлекалась охотой на животных с соколами и собаками, а мы – что ж, мы развлекаемся охотой на людей. – Александр водил пальцем по ободку стакана, внимательно глядя в глаза Левашову. – Важно лишь осознать, что это закономерность. Необходимое зло. Правда жизни.

Борис Алексеевич уже чувствовал, как контроль над телом плавно уходит от него. Как зарождается глубоко в сознании кристаллик пустоты. Левашов напряг волю, вцепился мысленно в канаты собственных нервов, открыл рот, чтобы ответить, но тут его телефон вновь коротко вжикнул. На этот раз от жены пришло сообщение. Бегло прочел:

«Боря, где ты? Элина не пришла со школы. Ее нет шестой час, на дворе ночь, я боюсь. Ответь».

Страх скрутил мозги, липкой массой забил легкие, мешая дышать. Руки затряслись, исчезли слова. Борису стало настолько страшно, что даже эффект препарата отступил на минуту, не в силах перебить этого ужаса. Элина. Не может быть…

– Пути назад у тебя нет, Левашов, – выплюнул усмешку Колягин. – Наркотик гонят в подконтрольном тебе отделе. На твоей совести жестокая смерть двух женщин. Даже если ты сдашься и прикроешь нашу лавочку – это не вернет тебе покой. Не вернет им жизни.

Вторая волна пробежала по мозгу, блаженством окатила тело. Кристаллик пустоты стал стремительно разрастаться, заполняя разум Левашова. Он отрешенно смотрел, как Колягин делает знак кому-то в дверях и ехидно скалится, продолжая шептать:

– Ты слишком малодушен, чтобы сдохнуть. Ты хочешь жить красиво, а все дерьмо принимаешь как данность. Я знаю: ты прогнешься под любое дерьмо, как прогибался и до этого. А остатки совести скоро сожрут твои демоны. Только спусти их с поводка. Поставь последнюю точку… А я посмотрю.

И уже совсем чужими глазами, словно фильм на экране, Левашов видел, как в красную комнату затаскивают брыкающееся юное женское тело. Юбка задралась, под рваными колготками розовели тонкие трусики. Волосы растрепались, макияж расплылся. Она верещала, отбиваясь. Пока не увидела его. Затихла, села на ковер, поджав ноги. Губы у нее дрожали.

– П-папа? – сорванным голосом пролепетала Элина, всхлипнув.

Но папы уже не было. Борис Алексеевич Левашов безумно улыбнулся, глядя сквозь нее, и ласково провел рукой по нежной девичьей щечке.

Артем Гаямов. Атавизм

Грязно-серые стены текут снизу вверх. Текут медленно, лениво, будто впереди у них целая вечность. В воздухе висит резкий запах плесени и почему-то больницы. Всюду – слева, справа, вверху, внизу – сидят люди. Многие смотрят на меня, кто-то – в упор, безотрывно, кто-то – искоса, украдкой. Лица сливаются и расплываются. Вроде знакомые, а вроде и нет. Вроде ворошат что-то в памяти, а вроде и не ворошат. Некоторые старательно конспектируют в тетрадях, хотя вокруг царит абсолютная тишина.

Лектор Иван Маркович молча стоит на своем обычном месте – внизу аудитории, возле доски, а рядом с ним – нечто подозрительное, тревожное. Большое, бесформенное, накрытое черным полиэтиленом. Словно еще не распакованный памятник.

Мне это не нравится. Не люблю памятники, не люблю черный полиэтилен, не хочу знать, что под ним. Начинаю бегать глазами по рядам, желая отвлечься, и замечаю двух странных студенток. Лица сливаются, расплываются, но одна из них точно старуха и сидит почему-то на диване. Где там для нее диван впихнули? А другая – хрупкая азиатка в цветастом кимоно. Нависает с микрофоном в руке над старухой, та что-то бормочет, но по-рыбьи, беззвучно. Как в немом кино. Или в телевизоре с выключенной громкостью.

– Атавизм. – Сильный голос Ивана Марковича разгоняет тишину, и я вздрагиваю от неожиданности.

Вместе с этим словом, как по команде, пробуждаются все прочие звуки. Шуршат ручки, поскрипывают сиденья, перешептываются девчонки, покашливают курильщики, за окнами приглушенно визжит стройка, и даже бормотание старухи становится различимым.

– Сам виноват, сам виноват, – талдычит она и кивает, соглашаясь сама с собой.

– Атавизм, – повторяет Иван Маркович, выводя слово на доске, и командует: – Запишите цитату. – Он поправляет громоздкие очки и начинает диктовать: – «А ноги – что ноги? Дело поправимое. Я читал, что при нынешнем прогрессе они вообще скоро будут не нужны. Все везде теперь продумано, предусмотрено. Кто не может ходить – ездят на колясках. Они щас со всеми удобствами, с электронным управлением, даже с интернетом. В общем, полный фарш. Всюду дорожки, пандусы, парковки для инвалидов. Льготы разные, пособия. Так что можно жить полной жизнью, а ноги и не нужны вообще. Они как, это… Ну, рудиментарный типа орган. Атавизм». Конец цитаты.

Странная цитата. Даже, я бы сказал, идиотская какая-то. Но остальных это, похоже, не смущает – вокруг невозмутимо конспектируют, водя ручками по бумаге. Заглядываю в соседскую тетрадь. Буквы расплываются, но, кажется, там что-то про Ницше.

Ницше? Разве это цитата Ницше? Да нет, вряд ли.

Растерянно кручу ручку между пальцами, не зная, записывать ли весь этот бред. В бок вдруг тычется острый локоть.

– Че? Потом по пиву?

– Да погоди. – Я машинально отмахиваюсь и поднимаю руку. – Иван Маркович, а чья это цитата?

Он не отвечает. Смотрит на меня с лукавой улыбкой, молчит, а затем резким эффектным движением срывает черный полиэтилен с «памятника». Оказывается, что никакой это не памятник, да и вообще раза в три ниже, чем ожидалось. Просто безногий калека в инвалидной коляске. Сидит, хлопает глазами, улыбается – ни