Рассказы 20. Ужастики для взрослых - Дарья Сницарь

– Ну так че, по пиву?

Локоть не унимается, тычет в бок. Острый, противный, боль от тычков почему-то оседает в ногах.

– Да подожди. – Снова тяну руку. Подозрительно поглядываю на калеку, тот тоже недоверчиво косится в ответ. – Иван Маркович, и все-таки чья это цитата?

Сам не понимаю, чего я докопался до этой цитаты. Не знаю, чем она мне так важна. А лектор тем временем улыбается безногому, ласково треплет его по волосам, потом поворачивается ко мне, и улыбка становится какой-то сочувственной. Кажется, что вот-вот, через секунду-другую, Иван Маркович произнесет нечто главное. Ключевое, всеобъемлющее. А он вместо этого коротко подмигивает и разливается по полу янтарной пенистой жидкостью.

– Гуля, – кричит кто-то. – Тут пиво разлили. Подотри.

На столе вместо тетради теперь меню в кожаном переплете, а надо мной нависает азиатка в кимоно, тычет в лицо микрофоном.

– Готовы заказать?

Оглядываюсь по сторонам. Здесь грязно-серые стены, несет плесенью и больницей. За соседним столиком снова безногий калека, напротив него – старуха. Тычет в инвалида костлявым пальцем и бормочет:

– Сам виноват, сам виноват.

Вокруг меня снуют какие-то тени, лиц не разобрать. Галдят, смеются, мусолят телефоны, сверкают вспышками, машут палочками для еды.

– Готовы заказать? – Азиатка тычет микрофоном мне в глаз.

Пытаюсь открыть меню, но не могу – оно, оказывается, крепко обернуто черным полиэтиленом. Рядом кто-то с истошной радостью орет: «Саке-е-е!», в бок снова тычется противный локоть.

– Ему тоже саке, – заказывают за меня, и прежде чем успеваю возразить, официантка растворяется в воздухе.

Перед глазами остаются яркие пятна от цветастого кимоно, и сквозь них вижу, что азиатка уже стоит возле калеки. Ласково лохматит ему волосы и объявляет:

– У нас акция для инвалидов – мы платим за ваш заказ.

Безногий от этой новости радостно улыбается и прихлопывает в ладоши. Грязно-серый, разящий плесенью и больницей зал заполняется звонкой этнической музыкой. На душе делается легко, празднично. Вслед за калекой начинаю улыбаться и прихлопывать.

Только вот пивную лужу убирать никто не торопится. А она все растекается и растекается, подбирается ко мне. Пытаюсь поджать ноги, но те совсем не слушаются. Желтая пенистая жидкость прямо сквозь ботинки обжигает ступни холодом, да так сильно, что вообще перестаю их чувствовать.

Музыка нарастает, играет громче и громче, уже невыносимо громко. Сквозь ее грохот прорываются голоса.

– Саке-е-е!

– Сам виноват.

Ледяное пиво струится с пола вверх, впитывается в джинсы, обмораживая ноги, обездвиживая. Музыка оборачивается истошным визгом. Оглушает, ошарашивает, отдает тупой саднящей болью. А потом вдруг то ли обрывается, то ли переходит в неуловимый ультразвук, и я оказываюсь лежащим в снегу.

Вздрагиваю, поднимаю голову, взгляд упирается в гранитную плиту, на ней – годы жизни. Цифры расплываются, трудно разобрать, но возраст высчитываю как-то сразу – тринадцать лет. Отираю снег с лица, поднимаю глаза. Да это не плита, а целый памятник. Резной, массивный, метра два в высоту, с изображением девочки. Курносая, волосы собраны в хвост, улыбается. Но улыбка какая-то печальная, горькая, будто девочка улыбается, уже глядя на свой памятник и видя скупо отмеренные годы.

Сажусь в снегу, гляжу по сторонам. С чего вдруг я забрел на кладбище? Всюду вкривь и вкось понатыканы могильные плиты, и тянутся они, кажется, до самого горизонта. В сером зимнем небе кружат то ли вороны, то ли черные полиэтиленовые мешки. Где-то далеко приглушенно визжит стройка.

Неожиданно что-то начинает яростно жечь затылок, спину. Оборачиваюсь – стоят двое. Мужчина и женщина. Странные, будто не от мира сего. Лицо мужчины болезненно худое, белое, полупрозрачное, так что почти сливается с окружающим снегом. Женщина, наоборот, вся красная и опухшая до безобразия, как бывает, если очень много пить или очень много плакать. Или и то и другое сразу. И она просто испепеляет меня взглядом. Кажется, еще чуть-чуть – и лазерами из глаз начнет стрелять. Подбегает, хватает меня за грудки, начинает трясти, орет прямо в лицо:

– Как ты отмазался?! Как ты отмазался, подонок?!

Ответить, когда тебя трясет бешеная тетка, не так уж просто, тем более что я вообще не представляю, о чем речь. Пытаюсь вырваться из цепких пальцев, пячусь, а ноги совсем не слушаются, несут куда попало. Спотыкаюсь, оступаюсь, валюсь на гранитную плиту и вместе с ней под оглушительный то ли треск, то ли визг ухаюсь куда-то в темноту.

Зависаю в мертвой тишине, посреди душной пустоты. Щеки горят, руки трясутся. Сижу на могильной плите, как на плоту, вцепившись пальцами в края, чтобы не дай бог не свалиться и не сгинуть в бездонной тьме. Но сама плита теперь уже другая, цифры другие. Не годы жизни, а номер. А над ним большими буквами написано: «УГОЛОВНОЕ ДЕЛО».

Едва успеваю это прочесть, как чернота вдруг оказывается болотом, и плита, кренясь, начинает медленно тонуть. В густой, смертельно опасной жиже мелькают черные полиэтиленовые пакеты.

– Нет! Не надо! Пожалуйста! Стойте! Помогите! Подождите!

Кричу, ютясь на самом краешке. Пытаюсь поджать ноги, но те совсем не слушаются, ботинки уже увязли.

– Не надо! Стойте! Помогите!

И мои мольбы услышаны – из темноты появляется гигантская протянутая ладонь. Появляется странно, будто огромный ящик кассового аппарата выезжает из тени. И вообще это не рука никакая, а скорее лапа. Хищная, волосатая, уверенная в себе и в своих силах. Лапа абсолютно неподвижна. Не шевелится, не колеблется. Она точно знает, чего хочет и в каком количестве. И знает, что получит то, что хочет.

Смотрю на лапу, надеюсь про себя, что, может быть, она станет чуть меньше в размерах. Поскромнее, повыполнимей. Но лапа неизменна, а я все еще тону, поэтому выбора нет. Достаю телефон и начинаю, как безумный, звонить на все номера. Маме, папе, бабушкам, даже дедушке, хотя ему уже восемьдесят. Друзьям, приятелям, знакомым. Всем, кто хоть что-то может, у кого хоть что-то есть. Прошу, умоляю, требую, угрожаю, кричу, плачу, обещаю, уверяю, укоряю. По очереди и всё вместе.

Телефон уже залит слезами, перемазан соплями, я почти не понимаю, что и кому говорю. А лапа тем временем медленно, но верно заполняется деньгами. Мелкими и крупными, рублями и долларами, есть даже, кажется, японские йены – лапу устраивает все. По мере заполнения она опускается все ниже, будто чаша весов, пока снова не исчезает в тени. И одновременно с этим я прекращаю тонуть.

Плита все еще накренена, как вдруг на ее вздымающийся край из темноты впрыгивает пингвин. Забавный такой, в парике и мантии, он начинает быстро-быстро покрякивать. Монотонно, нудно, будто зачитывает что-то вслух. Я, естественно, ни черта не понимаю, хлопаю глазами,