Я вижу тебя насквозь - Стаси и Элен Твенти

Слушал, как я обманываю себя. Смотрел моими глазами, когда я касалась рояля. Позволил мне поверить, что я победила.

И в этот момент…

БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ!

Будильник «Алисы» зазвенел, вырывая меня обратно в тело, в кресло, в комнату.

ИБП гудел ровно, верно, предсказуемо. Но все уже изменилось.

Я открыла глаза, и тьма не ушла.

Потому что слова, сказанные им, не растворились. Они остались во мне — холодной занозой, впаянной в сознание.

Глава 36

Ужас

БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ! БЗЗЗЗЗТ!

Звон «Алисы» разорвал воздух, хлестко, оглушительно, будто металлический крик из внешнего мира, — но я не была там. Я оставалась внутри. А в черепе, эхом, как отблеск холода, все еще звучал тот голос:

«Я вижу тебя насквозь».

— А-а-а-а!

Крик сорвался сам собой, рвано, из горла. Я вылетела из кресла, и оно, скользнув назад, ударилось о стену с глухим стуком. Мир качнулся. Я упала на колени, запутавшись в проводах, тянущихся к черному корпусу ИБП. Камень-якорь отлетел в сторону, со звоном ударившись о ножку стола.

Я не могла дышать. Стояла на четвереньках, вжимаясь ладонями в ковер, как зверь, прижатый к земле, и из меня вырывался какой-то тихий, жалобный, едва слышный звук — не плач, не стон, а дрожащий, судорожный писк живого страха.

БЗЗЗЗЗТ!

Будильник не умолкал.

— Алиса, стоп! — прохрипела я.

И наступила тишина. Тяжелая, вязкая, пропитанная гулом моего дыхания и ровным, низким шумом черного ящика в углу.

Я подняла руку и коснулась лица. Волосы, щека, кожа под пальцами — настоящие, живые. Да, я вернулась. Я снова в теле.

Но голос… он не ушел. Он остался.

Я поползла к столу, на котором лежал диктофон. Пальцы дрожали, не слушались, но я кое-как включила перемотку и нажала «Play».

«…Один… ты чувствуешь свои руки и ноги…» — прозвучал мой собственный голос, уверенный, спокойный, безопасный.

«…Два… ты слышишь звуки своего кабинета…»

Я ждала.

Перемотала. Еще раз.

«…Один… ты чувствуешь свои руки…»

Ничего.

«…Два… ты слышишь…»

Его не было.

Конечно, его там не было. Я знала это заранее, но должна была убедиться — хотя бы ради видимости, ради последней тонкой соломинки рациональности, за которую можно ухватиться.

Его голос не был частью скрипта. Но и не был похож на звуковую галлюцинацию.

Это нечто иное. Словно чужая мысль в моей собственной голове.

Он не просто наблюдал из темного угла, не просто ждал, как тогда, в кресле. Он говорил со мной. Вернее, не со мной, а через меня. Он пробился внутрь, минуя все, что я воздвигла в защиту: якорь, ИБП, ритуалы, скрипты. Он прошел сквозь них, будто сквозь дым, и поселился в голове.

«Я вижу тебя насквозь».

Он знал.

Знал, что я боюсь. Что вру себе, что угол пуст. Что пришла не ради работы, а ради адреналина, тщеславия, торга с собственным страхом. Он видел все. Видел, как я притворяюсь храброй, как строю свои иллюзии из проводов и кнопок. Он видел меня — до последней трещины.

Я сидела на полу, окруженная кишащими проводами своей «безопасности», и мир вокруг сжимался, как тисками. Холод поднимался от ковра, пропитывая кости.

Это не был просто страх. Не паника, не истерика.

Это — осознание. Чистое, бесстрастное, неотвратимое.

Конец.

Экзистенциальный, всеобъемлющий, абсолютный ужас.

Глава 37

Клиника

Я не помню, как добралась до «Гелиоса». Как накинула пиджак, как собрала волосы, завязав узел на затылке. Все происходило словно сквозь толщу воды — движения совершались, но не мной. Я смотрела в зеркало, нанося консилер, и видела, как руки выполняют привычные жесты. Только глаза не следили за отражением. Они смотрели внутрь зеркала — в глубину, туда, где за моим плечом шевелилась тень.

Я находилась в клинике, но сознание словно дрейфовало в стороне. Мир утратил плотность. Реальность казалась тонкой, хрупкой тканью, натянутой кое-как, и я знала — стоит ему захотеть, он проткнет ее пальцем.

«Я вижу тебя насквозь», — звучал в голове чужой голос.

Запахи, привычные и безопасные, теперь расползались по воздуху, ломая мой порядок. Лимонный воск отдавал приторной сладостью, как в церкви. Антисептик обжигал ноздри резкостью, почти нашатырной. Даже запах кофе, обычно бодрящий, теперь казался чужим, будто часть какой-то другой жизни.

Я сидела в кабинете, но дверь оставалась открытой — запереться я не могла. Воздуха в замкнутом пространстве будто не хватало. Через двадцать минут должен был прийти первый пациент — Егор Артемьевич, с его паническими атаками и бесконечным страхом задохнуться. А мне самой остро требовался кофеин. Хоть что-то, что заставит мозг работать, а не тонуть в кортизоле.

Я вышла в коридор. Бледно-оливковые стены, мягкий рассеянный свет, орхидеи на подоконниках — все выглядело привычно. И все же в каждом предмете чувствовалось несоответствие, едва уловимый сдвиг.

Угол. В конце коридора, там, где он поворачивал к конференц-залу. Обычно там просто лежала тень — естественная, безвредная. Но сейчас она казалась иной. Не тенью, а чем-то плотным, словно сгустком ночи, застывшим в пространстве.

Я остановилась. Взгляд приклеился к этому темному пятну. Оно стояло в углу — выше, чем могла отбрасывать вешалка, плотнее, чем мог быть просто воздух. Не двигалось. Не шевелилось. Но существовало.

Инга из регистратуры прошла мимо, кивнула мне, бросила короткое приветствие. Я едва заметно ответила, не отрывая взгляда. Инга замедлила шаг, посмотрела туда, куда смотрела я, — ничего не заметила, пожала плечами и ушла.

Я заставила себя идти дальше.

«Это фантом. Это шок. Остаточный образ. Этого нет».

Я повторяла мысленно, шаг за шагом приближаясь к комнате отдыха. Не смотрела в ту сторону. Не позволяла себе обернуться.

Комната оказалась пуста, и я ощутила почти благодарность за это. Руки тряслись так, что фарфор бился о металлическую решетку кофемашины, издавая звенящий звук. Я обхватила чашку обеими руками, будто она могла дать опору. Нажала кнопку. Машина зашипела, выпуская облачко пара.

Я смотрела, как темная струя наполняет чашку. Это — реально. Это — горячо. Я чувствовала жар через фарфор, и от этого стало легче. Настоящая боль — якорь. Настоящая температура. Настоящая я.

Я повернулась, собираясь уйти, и в тот же миг — застывшее мгновение, доля секунды, обрушившаяся ледяной волной — в дверном проеме стоял он.

Не Марк.

Он.

Высокий силуэт, темный, плотный, будто высеченный из самой тени. Стоял, прислонившись к косяку, спокойно, как будто просто ждал, когда я подниму взгляд.

Я вздрогнула.

Плеск — кофе вырвался через край, обжигая кожу.

— Ай!

Крик сорвался