Записки Савелия Иванова - Александр Науменко

у них чудо! Ни грязи, ни колдобин! Всё камнем вымощено, всё ровно, будто скатерть. Кареты едут, не трясёт! Полицейский стоит, но не грозит, а только улыбается. И никто, представьте, не бежит к нему с поклоном!

Барин от удивления подался вперёд.

— Так что ж, выходит, без бумажек там обходятся?

— Разумеется! — отвечает сестрица. — У них всё по закону, а не по знакомству. Если бумага нужна, идёшь в учреждение, платишь положенное, и через три дня всё готово!

Тут барин кашлянул неловко, барыня глаза потупила, а я едва не прыснул, вспомнил господина Шапиро, нашего прежнего чиновника.

— А королева, — продолжала Анна Никитишна, — особа мудрая, строгая, но справедливая. Народ её обожает. И главное, королева всегда при деле! Утром приём, днём заседание, вечером благотворительность. И всё сама, без министров, а только с секретарями!

Барин нахмурился.

— А у нас, значит, государь-то не сам?

— Ах, братец! — говорит она, — не в том дело, кто сам, а кто нет. У нас там всё на благо отечества, а у вас всё по чину. У нас министерства служат народу, а не себе.

Я тут не выдержал, тихонько к барыне шепнул:

— Так, может, и нам бы оттуда министра прислать?

Барыня шикнула, а барин строго зыркнул: мол, молчи, дурень, не твоего ума дело.

Анна Никитишна, не замечая, продолжала:

— И ещё, у них все барыни занимаются делом! Кто больницы содержит, кто детей сирот обучает, а кто газету издаёт. Женщины в делах, не редкость, а честь!

Барыня приосанилась.

— Вот, слышишь? Я ведь тоже могла бы, например, школу завести.

— Школу? — нахмурился барин. — А кто будет следить за кухней?

Тут я, грешным делом, не удержался, прыснул в кулак, будто кашляю.

Анна Никитишна взглянула на меня снизу вверх.

— А вы, голубчик, кто будете?

— Слуга барина, Савелий Иванов, — поклонился.

— Вот что, Савелий, — говорит, — у нас в Англии такие, как вы, давно бы уже управляющими сделались! Там ум ценится, а не происхождение!

Барин захлопал глазами, барыня всплеснула руками, а я стою, не зная, радоваться ли.

После чаю барыня повела сестрицу мужа по дому показывать штофы, диваны, канделябры, а та всё фыркает.

— Ах, да у вас всё французское! А где же отечественное производство?

Барин, чтоб не осрамиться, сказал:

— Мы за Отечество сердцем радеем, а не мебелью!

А вечером, когда гости разошлись, барин долго ходил по гостиной и наконец говорит мне, задумчиво:

— Слыхал, Савелий, как она про Англию-то рассказывала? Что там всё честно, всё по совести?

— Слыхал, ваше благородие.

— А как думаешь, и вправду ли так?

— Да кто их знает, этих англичан… Может, у них взятка просто по-другому зовётся.

Барин улыбнулся криво:

— А ведь, пожалуй, ты и прав. Только там, видно, смазка дорогая, вот и не каждому доступна.

А наутро Анна Никитишна уехала дальше, в Петербург, «в круг образованных людей». Мы с барином стояли на крыльце, глядели вслед её экипажу.

— Что скажешь, Савелий? — спросил он.

— Скажу, ваше благородие, — отвечаю, — у них, может, и королева справедливая, да у нас без царя-батюшки всё одно пропадём.

Барин перекрестился, вздохнул.

— Может, и пропадём, Савелий… но уж как-то по-нашему, по-родному.

А я, глядя на дорогу, подумал:

Странное дело. Чем дальше люди ездят, тем больше находят недостатков дома. И ни один не возвращается с желанием что-нибудь исправить.

Гадалка с хрустальным шаром.

Было это в последние дни августа, когда воздух уже не летний, но ещё не осенний, и пауки тянут свои нити над тропинками, словно мосты между временем прошедшим и грядущим.

Солнце клонилось на убыль, а в городке нашем, как водится, всё шло своим порядком. Купцы спорили на торгу, городничий составлял отчёт, а барыня изволила скучать по гостям.

И вот под вечер, словно в воду брошенный камешек, разошлась по улицам весть. Из самой Могилёвской губернии приехала гадалка, с волшебным шаром! Гадает не по руке, а по свету, что внутри шара горит!

Слух этот быстро дошёл и до барского дома. Барыня, хоть и человек рассудительный, перекрестилась и сказала:

— Всякое ныне в мире бывает, Григорий Порфирьевич. То немцы паром по реке ходят, то французы гром в стеклянной банке ловят. Может, и в шаре ихнем есть польза.

А Павлуша, сын ихний, мальчик лет девятнадцати, любопытный, ленивый, но с воображением, тут же вспыхнул.

— Батюшка, позвольте, я с Непейпиво схожу! Узнаем, что нас ждёт. Барские титулы или пыль от проезжих колесниц!

Барин усмехнулся.

— Ступайте, коли охота. Только глядите, не попадитесь в ловушку мошенницы.

А я подумал про себя:

«Вот и на мою старость чудеса пошли. Раньше в церкви свечи ставили, ныне, в шары глядят».

И всё же пошёл за господским сыном, для порядка, да и любопытно стало, что за диво такое.

Гадалка расположилась в трактире у пристани, где прежде квартировал акцизный чиновник. Комнатка полутёмная, пахнет травами и свечным воском. На столе белая ткань, на ткани, шар, чистый, как лёд весенний, только внутри будто дым серебряный клубится, да светится что-то невнятно, будто там чьё-то дыхание живёт.

Сама гадалка, женщина высокая, в чёрном, лицо тонкое, глаза блестят, как две капли чёрнил на бумаге. Голос у неё негромкий, но в нём есть сила.

Павлуша с Непейпиво первыми вошли. Они, хоть и хорохорились, но по лицам видно, жутковато.

— Садитесь, господа, — сказала гадалка. — Спрошу у шара, что вам уготовано.

— Спроси, — проговорил Павлуша, пытаясь казаться взрослым, — стану ли я великим человеком? Может, в Петербург пробьюсь?

Она улыбнулась едва заметно.

— Вижу, молодой орёл мечтает о небе. Но крылья ему обрежет скука.

— Какая скука? — не понял Павлуша.

— Та, что в сердце рождается, когда всё получено, а смысла нет.

Непейпиво прыснул со смеху.

— Экое пророчество! Лучше бы сказала, женится ли он на барышне с приданым!

— Женится, — ответила она