Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

— Я не знаю, как это — делить тебя, — признался он, и это было самое честное, что он сказал ей за всё время.

— Ты и не должен делиться мной, — она посмотрела на их сплетённые пальцы. — Но ты должен научиться доверять нам. Доверять, что наше… партнёрство… это нечто иное. Нечто большее, чем просто лечение. И что оно не сломается от того, что я проявлю сострадание к другому существу.

Он долго молчал, вглядываясь в её лицо, словно ища подтверждения её словам в каждой черте.

— Этот «договор» союзников, — наконец сказал он хрипло. — Он… запрещает причинять тебе боль?

Вайолет почувствовала, как по её спине пробежали мурашки.

— Он не просто запрещает. Он обязывает тебя искать иные пути. Как я обязана искать иные пути помочь тебе, кроме как просто быть твоей жертвой.

Лео кивнул, словно заключал сделку на поле боя.

— Тогда я принимаю эти условия. — Он поднёс её руку к своим губам и не поцеловал её, а просто прижал к ним, чувствуя тонкую кожу на её костяшках. Это был жест не собственника, а человека, дающего клятву. Неровную, хрупкую, но первую в своей жизни настоящую клятву. — Но моя ревность — это часть моей бури. С ней придётся смириться.

— А мои синяки — это часть моей платы, — парировала она. — Но я надеюсь, что с опытом мы обе найдём более… цивилизованные способы взаимодействия.

На его губах дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Не рассчитывай на это.

Впервые за весь вечер между ними промелькнула искорка не только страсти и боли, но и чего-то похожего на понимание. Они всё ещё были на краю пропасти. Но теперь они смотрели на неё вместе.

Глава 14: Цена силы

Их новообретённое перемирие висело в воздухе хрупким хрустальным мостом, и каждый день они учились по нему ходить, боясь оступиться. После ночи откровений и боли их взаимодействие потеряло прежнюю резкость, сменившись настороженным, почти нежным изучением друг друга.

Они начали с малого. Утром Лео не просто кивал ей у двери, а ждал, пока она соберётся, прислонившись к косяку и глядя в окно на просыпающуюся Академию. Их молчаливые прогулки до лекций стали ритуалом. Сначала между ними оставалось расстояние в полшага, но однажды её пальцы случайно задели его руку, и он не отдернул свою, а лишь замедлил ход, позволив тыльной стороне ладоней соприкоснуться на мгновение. Это было мимолётно, но для них обоих — словно гром средь ясного неба.

В столовой он теперь не просто сидел напротив, а отодвигал свой стул чуть ближе. Он начал замечать, что она ест — вернее, что она почти не ела, ограничиваясь самым скудным пайком. На третий день, без единого слова, он сдвинул к ней тарелку со свежими фруктами и куском тёплого хлеба с мёдом. Когда она удивлённо посмотрела на него, он лишь буркнул: «Силы тебе понадобятся. Для штурманства». И отвернулся, но она заметила, как напряглись его уши. Она приняла дар молча, и сладость на языке была не только от мёда.

После занятий они могли найти скамью в самом глухом уголке сада, где он, откинув голову назад, закрывал глаза, а она сидела рядом, читая вслух отрывки из трактатов по истории магии. Её голос, тихий и ровный, действовал на него лучше любого успокоительного зелья. Иногда он задавал вопрос — резкий, неожиданный, выдающий острый ум, привыкший к сути вещей, а не к придворным любезностям. Она отвечала, и между ними завязывался диалог — первый по-настоящему осмысленный разговор, лишённый упрёков и обвинений.

Он начал делиться с ней не болью, а обычными вещами. Показал ей место на тренировочном поле, откуда был виден самый красивый закат. Рассказал о своём фамильяре, Аргоне, о его повадках, о том, как тот впервые принёс ему добычу, будучи ещё птенцом. Эти истории были обрывистыми, лаконичными, но в них сквозила та часть его души, которую он всегда скрывал за броней высокомерия.

Вайолет, в свою очередь, рассказывала о своей семье. Не о бедности и упадке, а о маленьких радостях — о том, как мать учила её вышивать герб Орхидей, о запахе старой библиотеки в их родовом поместье, о первом цветке, который она вырастила сама. Она говорила, а он слушал, не перебивая, его внимательный, тяжёлый взгляд смягчался, теряя привычную суровость.

Они учились прикасаться друг к другу без ярости и страха. Однажды, когда она поскользнулась на мокрой плитке, его рука мгновенно обхватила её локоть, чтобы поддержать. Он не отнял её сразу, а задержал на секунду, словно проверяя, не причинит ли его прикосновение боли. Она не отстранилась, и его пальцы слегка сжали её руку, прежде чем отпустить. Это было нежнее любого поцелуя.

По вечерам он мог прийти к ней в комнату под предлогом обсуждения плана занятий на завтра и просидеть в кресле, просто наблюдая, как она переписывает заметки. Воздух наполнялся тихим звуком её пера и ровным звуком его дыхания. Иногда она ловила на себе его взгляд — задумчивый, изучающий, полный какого-то нового, непонятного ей тепла.

Именно в один из таких вечеров, когда в камине потрескивали поленья, а за окном шёл холодный осенний дождь, всё изменилось. Вайолет закончила делать заметки и подняла на него глаза. Он сидел, уставившись в огонь, и на его лице было не привычное напряжение, а глубокая, неизбывная усталость, которую она раньше никогда не видела.

— Лео? — тихо позвала она.

Он вздрогнул, словно возвращаясь из далёких стран, и посмотрел на неё. В его глазах была борьба. Он хотел сказать что-то, но слова застревали в горле.

— Что-то не так? — спросила она, откладывая перо.

Он медленно поднялся с кресла. Его движения были тяжёлыми, лишёнными обычной хищной грации.

— Ты хочешь быть моим штурманом? — его голос прозвучал хрипло. — Хочешь знать, куда направлять мою бурю? Тогда ты должна увидеть, что она делает с кораблём.

Он не стал ждать её ответа. Развернувшись, он прошёл к дальнему углу комнаты, к массивному камину, над которым висел его герб. Но его рука потянулась не к нему, а к незаметной, почти сливающейся с резьбой по камню, замочной скважине. Лёгкий щелчок — и часть панели бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий, тёмный проход.

— Идём, — приказал