Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

Он привык, что её сила — это его лекарство, его личное спасение, купленное дорогой ценой. А теперь он видел, что это был дар, который она могла дарить. Дар, который мог сделать её героем для других. И этот дар показался ему песком, который утекает сквозь пальцы.

Он видел, как она встала, и кто-то из окружающих что-то сказал ей, и на её лице появилась лёгкая, смущённая улыбка. И этот простой знак признания, не затмеваемый страхом или отвращением, показался ему более опасным, чем любая магия Офелии.

Его буря заурчала внутри, но на этот раз не от ярости, а от нового, незнакомого чувства — страха потерять. Не свой статус, не контроль, а ту единственную, кто могла унять адский гул в его крови.

Не сказав ни слова, не подойдя к ней, он резко развернулся и ушёл, оставив её принимать благодарности, с тёмным, гнетущим подозрением, поселившимся в его душе: её искусство контроля могло однажды дать ей контроль над их союзом. Или вовсе избавить от него.

Глава 13: Доверенное лицо

Возвращаясь в свои покои, Вайолет всё ещё чувствовала лёгкое дрожание в кончиках пальцев — отзвук магии и мощного осознания. В ушах звенела тишина после бури, но внутри бушевало море возможностей. Она прикоснулась к двери, уже представляя, как сядет с трактатом и будет искать схемы, которые можно применить к…

Дверь резко отъехала сама, и её втянули в тёмную комнату. Сильная рука захлопнула дверь у неё за спиной, а вторая вцепилась в её запястье, прижимая к грубой, нагретой телом ткани его камзола. Воздух был густым, спёртым, пропитанным запахом его кожи, пота и того дикого, непокорного электричества, что всегда вилось вокруг него словно гроза.

Лео.

Он не говорил ни слова. Его дыхание было тяжёлым и прерывистым, глаза в полумраке горели не яростью, а чем-то более древним и неуправляемым — одержимостью, страхом, голодом. Он смотрел на неё так, будто видел впервые, и в то же время будто пытался впитать её образ навсегда, запечатать в себе.

--- Ты… — его голос сорвался на низкий, хриплый шёпот. — Ты была там. С ним. С этим… зверьком.

Его пальцы впились в её запястье, не оставляя синяков пока, но обещая их. Его тело было сплошной линией напряжения, прижимающей её к двери.

— Все смотрели на тебя. Все чувствовали этот запах. Мой запах.

Он втянул воздух носом, и по его лицу пробежала судорога, смесь наслаждения и агонии.

— Ты не понимаешь? — он прошипел, и его горячее дыхание обожгло её губы. — Ты не можешь… Ты не имеешь права. Это… это только моё. Только для меня.

Он говорил не о ней. Он говорил о её даре. О её спокойствии. О её силе. Он видел, как она отдала крупицу этого другому, и это свело его с ума ревностью, жгучей и животной.

Он не ждал ответа. Его губы нашли её в полумраке. Это был не поцелуй, а акт поглощения. Грубый, властный, без просьбы о разрешении. Его язык вторгся в её рот, вкус его был знакомым — диким мёдом, дымом и сталью. Он вёл её, отступая вглубь комнаты, к кровати, не разрывая контакта, словно боялся, что если он отпустит её хотя бы на секунду, она растворится, уйдёт к кому-то ещё, кто тоже захочет её тишины.

Они рухнули на покрывало. Его руки не срывали одежду — они снимали её с методичной, почти ритуальной яростью. Его пальцы развязали шнуровку её лифа с неприличной ловкостью, грубая ткань её платья с шелестом поддалась, обнажая кожу, которую он тут же покрывал влажными, жгучими поцелуями. Он перевернул её, усадив сверху на себя, его сильные руки сжимали её бёдра, направляя, пальцы впивались в нежную кожу под тонкой ткань исподнего.

— Только я, — хрипел он, глядя ей прямо в глаза, его золотые зрачки пылали в темноте. Его свободная рука расстёгнула его собственные штаны, высвободив его напряжённый, горячий член. — Только для меня. Никогда — для других.

Он помог ей опуститься на него. Его вторжение было резким, заполняющим, вышибающим дух. Он вошёл в неё глубоко, одним точным движением, заставив её ахнуть от внезапности и интенсивности ощущений. Но он не позволял ей отстраниться, не позволял привыкнуть. Он держал её за талию, задавая медленный, почти невыносимый ритм, заставляя её чувствовать каждый сантиметр, каждую пульсацию, каждый его нерв. Это было не утоление желания. Это было помечение территории, акт утверждения власти и отчаянной мольбы одновременно.

Его губы обжигали её плечо. Он оттянул ткань платья зубами, обнажив ключицу, и приник к коже с животным вожделением. Сначала он просто целовал её, чувствуя, как бьётся её кровь у него под губами. Затем — его губы сомкнулись, и он укусил. Не игриво, не нежно. Резко, до хруста, до острой, сладкой боли, до металлического привкуса крови, выступившей на его языке.

Он застонал, низко и глубоко, прижимаясь к ране, втягивая её кровь, её сущность, её аромат хризантем, смешанный с солью и железом. Его бедра продолжали двигаться под ней, медленно и глубоко, каждый толчок доводя её до края, но не позволяя упасть.

— Моя, — просипел он, и в его голосе звучала не ярость, а отчаянная, искажённая страхом мольба. Его зубы снова впились в её кожу, чуть ниже, оставляя новый кровавый отпечаток. — Твой вкус… твой запах… только мои. Всегда.

Он двигался внутри неё с той же неистовой, сосредоточенной медлительностью, его руки скользили по её бокам, оставляя на коже красные полосы, его губы и зубы исследовали её шею, плечи, грудь, оставляя синяки и следы от зубов, будто пытаясь впитать её через плоть, сделать частью себя, чтобы никогда не потерять. Каждое прикосновение было одновременно болью и обещанием, унижением и обожествлением.

Она не сопротивлялась. Её собственная магия бушевала в ответ на его отчаяние, не успокаивая, а усиливая ощущения, превращая боль в странное, извращённое единение. Она чувствовала его страх, его животный ужас перед потерей, и это рождало в ней не жалость, а жгучую, почти материнскую потребность унять эту боль любым способом. Даже таким. Она обвила его шею руками, её пальцы впились в его влажные от пота волосы, и она сама начала двигаться навстречу, встречая его медленные, глубокие толчки, чувствуя, как её собственная кровь