Кровь и Белые хризантемы - Ольга ХЕ

Когда он достиг кульминации, это был не крик, а сдавленный, глубокий стон, больше похожий на рыдание обречённости. Он вжался в неё, его тело напряглось, а затем обмякло, налилось свинцовой тяжестью. Он излился в неё горячими волнами, его пальцы всё ещё впивались в её бёдра. Он лежал, уткнувшись лицом в её шею, его дыхание было горячим и неровным. Он всё ещё держал её, не отпуская, словно так и заснул бы.

Прошло несколько минут. Дрожь в его теле постепенно стихла. И тогда он заговорил, его голос был глухим и разбитым, прямо у её уха.

— Он начинается.

Она не поняла, её сознание ещё плыло в тумане эндорфинов и боли.

— Что? — прошептала она, её собственный голос был хриплым.

— Приступ. — Он сжал её ещё сильнее. — Прямо сейчас. Я чувствую… знакомое давление. Жар. Он подползает.

Он говорил не о ярости. Он говорил о страхе перед ней.

Раньше в такие моменты он бы оттолкнул её. Заперся. Зарычал. Попытался бороться в одиночку.

Но сейчас он лежал с ней, обнажённый, уязвимый, покрытый её кровью и своим потом, и говорил об этом. Прямо. Без прикрас.

— Помоги, — выдавил он. Это не был приказ наследника. Это была просьба. Отчаянная, искренняя, лишённая всякой гордости. — Пожалуйста. Не дай ему… не дай мне…

Он не договорил. Он боялся сказать «не дай мне сделать тебе больно». Потому что синяки и следы зубов на её коже уже говорили сами за себя.

Вайолет замерла. Это был тот самый момент. Момент выбора. Войти в клетку.

Она медленно высвободилась из его объятий. Он напрягся, ожидая, что она уйдёт. Но она лишь приподнялась на локте и посмотрела на него в полумраке. Затем её рука потянулась к его виску.

Она не просто прикоснулась. Она закрыла глаза и настроилась. Вспомнила «ноту» дракончика. Вспомнила схемы из трактата. Она искала не ярость. Она искала источник — ту самую фальшивую, дрожащую от страха и боли струну в симфонии его крови.

И нашла её. Она вибрировала, грозя сорваться в хаос.

Вайолет не стала давить на неё. Не стала пытаться заглушить. Она просто… коснулась её. Легко, точно, послав вдоль этой струны волну своей тишины, своего понимания. Не «успокойся», а «я здесь». Не «перестань», а «я чувствую твою боль».

Лео вздрогнул всем телом. Его глаза расширились от изумления. Это было не похоже на прежние разы. Раньше её прикосновение было похоже на ледяную воду, гасящую пламя. Сейчас… сейчас это было похоже на то, как если бы пламя внезапно обрело форму, направление, контроль. Оно не гасло. Оно подчинялось.

Напряжение стало спадать с его тела не рывками, а плавно, как отступающий прилив. Горячий жар в его жилах сменился ровным, мощным теплом. Он глубоко вздохнул, и это был первый по-настоящему полный вдох за долгие часы.

Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни страсти, ни одержимости. Было шокированное, бездонное недоумение.

— Что ты сделала? — прошептал он.

— То, что должна была делать с самого начала, — так же тихо ответила она. — Не боролась с твоей бурей. А направляла её.

Он медленно сел, не отрывая от неё взгляда. Воздух между ними трепетал от чего-то нового. Хрупкого. Важного.

— Значит, — он произнёс слова медленно, обдумывая каждый слог, — наш договор… он может быть другим.

— Каким? — спросила она, её сердце заколотилось.

— Не «я — твой господин, а ты — моё лекарство». — Он провёл рукой по лицу, смахивая невидимую пыль. — А… «я — буря, а ты — мой штурман». Союзники. — Он посмотрел на неё, и в его глазах впервые за всё время появилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Ты согласна?

Вайолет посмотрела на синяк на своём запястье. На следы от его зубов на плече. А затем — в его глаза, где буря наконец утихла, уступив место ясности.

— Я согласна, — сказала она. — Но союзники — это не собственность. То, что только что было… это было не про союз.

Лео нахмурился, тень прежней угрозы скользнула по его лицу.

— Я что, должен был позволить тебе раздавать моё спокойствие всем желающим? Как конфетки? Ты принадлежишь мне. Это факт.

— Факт? — её голос дрогнул, но не от страха, а от нарастающей горечи. Она села, прикрывшись простынёй, чувствуя, как на плече проступает багровый след от его зубов. — Ты действительно не понимаешь? Ты не «владеешь» мной, Лео. Ты нуждаешься во мне. И это не одно и то же. То, что ты делаешь… это не желание. Это паника. Ты кусаешь меня, как загнанный волк кусает свою лапу, попавшую в капкан.

Он замолчал, её слова, казалось, достигли цели. Он смотрел на синяк на её запястье, который сам же и оставил, и его взгляд стал отстранённым.

— Они все будут хотеть тебя, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, сырая уязвимость, что была во время приступа. — Увидев, что ты можешь… они все приползут. С своей болью. Со своими ранами. И ты… ты будешь помогать им. Потому что ты не можешь иначе. А я… — он сглотнул, — я останусь в стороне. С своей чудовищной, неудобной болью, которую никто, кроме тебя, не может вынести. И ты предпочтёшь их. Потому что их легче исцелить.

В его словах было столько детской, искажённой страхом логики, что у Вайолет перехватило дыхание. Его ревность была не собственничеством тирана. Это был ужас заброшенного ребёнка, который нашёл единственный источник тепла и боялся, что его отнимут.

— Ты идиот, — выдохнула она, и в её голосе не было злобы, лишь изнемождение. Она потянулась и прикоснулась пальцами к его сжатому кулаку. — Разве то, что только что произошло, между нами, похоже на что-то лёгкое? На что-то, что я могу «предпочесть» кому-то ещё?

Он взглянул на её руку на своей, затем на её плечо.

— Я причинил тебе боль.

— Да, — согласилась она без колебаний. — И мы ещё вернёмся к этому. Но это — между нами. Это — наша война и наше перемирие. То, что было с дракончиком… это было применение силы. Практика. Это не отняло у меня ничего, что принадлежит тебе. Это дало мне понимание, как помочь тебе. Не быть твоим громоотводом, а стать твоим… проводником.

Он