Чёрт, подмостный, домовой – кто ты такой? - Ирма Хан

Договорить он не успел. Дверь в кабинет распахнулась:

– Товарищ капитан, – на пороге стоял молоденький лейтенант. – Там какого-то чудика привели… я говорю, это не к нам, а старик упёрся, не уходит. Пока старшего, говорит, не увижу, не уйду.

– Какой чудик? Какой старик? Я занят!

– Собачник. Парня какого-то в листьях откопал.

– Что значит «откопал»? У нас труп, что ли?

– Ох! – посетительница схватилась за сердце.

– Да живой он. Не помнит правда ничего.

Юлия Оттовна вскочила со стула, да так резво, что Савельев и глазом моргнуть не успел.

В холле отделения сидел молодой человек. Без куртки, свитер весь в листьях, дужка очков сломана, взгляд неподвижен. Рядом с ним суетился, причитая, старичок в вязаной шапочке и потёртом плаще. Маленький пёсик неизвестной породы вился волчком, постоянно запутывая поводком ноги хозяина.

– Дима! Димочка! – Юлия Оттовна подбежала к молодому человеку, но он даже не шелохнулся…

– Вас ис мит ди пассит, майн кляйне? – дама медленно села рядом с ним, обняла, уткнулась неизвестному в плечо и заплакала.

– Гросмутер? – тихо прошептал он и обернулся.

– Товарищ капитан… Они что, оба – того? – шёпотом спросил лейтенант у Савельева.

– Отставить, лейтенант Скрипко, – машинально отмахнулся Савельев. – Откуда я знаю? Они. Мы. Какая разница? – он тяжело вздохнул, Юлия Оттовна же, напротив, была счастлива.

– Дима? Слава Богу… Дима, что случилось?

– Сам пока толком не пойму… Но, кажется, догадываюсь. Где мы? – Орехов огляделся, чувствуя, как его начинает бить дрожь – может, простыл, пока лежал на земле, а может, последствия «чая из Африки».

Радовало то, что он всё вспомнил. Временное помутнение, скорее всего, было связано с последствиями шока. Немецкая речь неожиданно всё поставила на свои места – он вспомнил про Отто, и память быстро, шаг за шагом восстановила недавние события.

– Вы что-нибудь помните? – Савельев подошёл к потерпевшему.

– Я? – Дима обхватил голову руками. – Да. Теперь – да. Вспомнил.

– Мой отец – немец, – пояснила Юлия Оттовна. – Видимо, сработал некий триггер. Я, мои дети и внук, мы все знаем два языка. Я ведь преподаю немецкий.

– Кто бы сомневался, – пробурчал Савельев.

– Что вы говорите?

– Я говорю, заявление писать будете? На Вольдемара? Тут налицо ущерб здоровью, так что неприятности нашему чародею обеспечены.

– Нет, – решительно заявил Орехов. – Мы пойдём домой. Нужно кое в чём разобраться.

– Ну, дело ваше, – Савельев развёл руками.

С одной стороны, ему хотелось узнать, что же там произошло на самом деле, с другой, как говорится – нет тела, нет дела, а возиться с персонажами вроде Вольдемара – то ещё удовольствие. Толку никакого, одни отчёты.

– Пойдём, Дима. Майн гот, да ты весь дрожишь!

– Вы только если что – не затягивайте, – крикнул им вслед Савельев. – Если решите подать заявление…

Юлия Оттовна с внуком вышли на свежий воздух. В первые секунды оба радостно вдохнули полной грудью, улыбаясь осеннему солнышку: всё же отделение полиции – не самое радостное место.

– Баксик! Баксик! Тихо, тихо, малыш…

– Подождите, – Юлия Оттовна обратилась к хозяину пёсика, вспомнив, что именно этот человек нашёл Диму. – Как Вас зовут?

– Николай Егорович… а это вот Баксик… – указал он на лохматого пёсика.

– Николай Егорович, как и где вы нашли моего внука?

– Пойдёмте, – послушно кивнул собачник. – Пойдёмте, пойдёмте, тут недалеко.

Небольшая прогулка всем была лишь на пользу, однако больше всего ей обрадовался, конечно, Баксик.

– Вот тут… – Николай Егорович указал на разрытую кучу листьев в кустах между домами, – кто-то листьями засыпал… вот… вот тут он лежал… – тыкал он пальцем. – Я-то сначала испугался… Думал, он это… Ну, вы понимаете. Того… А Баксик давай ему лицо лизать. Ну, думаю, мёртвого он вряд ли лизать будет. Я давай парня тормошить. Смотрю, одет прилично. Перегара нет. Может, напал кто. Баксик вокруг него скачет. А парень… Внук ваш, значит, очнулся, сел, головой трясёт, глазами хлопает. Спрашиваю: «Что случилось?» «Не помню», – говорит. Я его и повёл в отделение.

– И правильно сделали, – Юлия Оттовна вынула кошелёк из сумки и быстро, чтобы не услышать отказ, сунула старику в карман плаща пятитысячную купюру. – Вот. Купите что-нибудь себе и Баксику. Спасибо. Спасибо вам!

Николай Егорович хотел что-то сказать, но Юлия Оттовна, подхватив внука под руку, уже шла в сторону проезжей части – срочно нужно было поймать такси, отвезти мальчика домой и напоить чаем.

Бабушка хлопотала на кухне. Дима, укутавшись в шерстяной плед, вспоминал беседу с Вольдемаром. Итак. Ему подсунули какой-то чай (если это, конечно, был чай). Из Африки. Удивительно, что его это сразу не насторожило. Вкус наверняка был странный, но он так был увлечён беседой, так надеялся выяснить хоть что-нибудь, что совершенно ничего не замечал вокруг! За что и поплатился. Совершенно очевидно, что Вольдемар опоил его с целью украсть гребень. Что это значит? Это значит, что гребень действительно имеет некую ценность, но в чём она, он, Дмитрий Орехов, не знает…

Похоже, это тупик. О чём ещё спрашивал Вольдемар? Что интересовало его больше всего? Деревня. Чурмилкино. Точно. Именно там прадед стал свидетелем некоего кровавого обряда с участием детей, после которого живые люди исчезли, растворились в воздухе на глазах немецкого солдата. Солдата, которому приказывали убивать. Солдата, ставшего свидетелем геноцида. Сама идея уничтожения себе подобных – догма, основанная на том, что существует некая «высшая», превосходствующая над остальными раса, любого человека повергнет в ужас. В шок. Если, конечно, в душе есть хоть капля света. А прадед был человеком редкой души, в этом Дима не сомневался. Мало ли кто где мог оказаться волею судеб? Именно поэтому Дима считал, что записки прадеда не стоит воспринимать так… категорично. Необходимо учитывать психологическое состояние. Нам сейчас ведь даже представить сложно, как именно воспринималась окружающая действительность людьми, которым довелось смотреть в глаза Злу. Настоящему Злу. Зверству, недостойному души человеческой…

От подобных мыслей голова стала тяжёлой. Он устал. Взгляд блуждал по полкам книжного шкафа. Остановился на чёрно-белой фотографии в рамке. Отто и Ольга – родители бабушки… Совсем молодые. Наверное, эта карточка была сделана ещё до её рождения. Дмитрий медленно встал с дивана. Взял рамку