Порождённые бездной - Тая Север

высеченной из белого мрамора, — будто солнечный свет и впрямь избегал его, признавая свое бессилие. Я снова разглядывала его, и в груди шевельнулось что-то тревожное и нежеланное. В нем было нечто по-настоящему опасное, первозданное, как гроза над океаном, и это необъяснимо притягивало. От этого осознания мне захотелось встряхнуться и дать себе пощечину.

— Это была моя идея, — не стал утаивать Тэйн.

Я невольно шикнула. Зачем? Зачем он это говорит?

Командир медленно перевел взгляд на Тэйна.

— Ты не продумал, как сделать это незаметно, — произнес он. — И втянул в это ее. Зная, что сейчас в Академии находится главнокомандующий, который не переносит… — он сделал короткую паузу, будто отсекая ненужные подробности, — Это твоя тупость или желание покрасоваться перед девушкой? Хотя, в общем-то, — его губы тронула легкая, уничижительная усмешка, — это одно и то же.

— Я сама согласилась на это! — вырвалось у меня, и голос прозвучал громче, чем я планировала. Гнев и чувство несправедливости пересилили осторожность. — Ему не нужно было меня уговаривать! Мне было любопытно, и я пошла!

Командир замер на мгновение, а затем медленно, с почти хищной грацией, повернулся ко мне. Его шаги были бесшумными на сырой земле. Он подошел так близко, что я почувствовала исходящий от него холод, и его длинные, сильные пальцы обхватили мой подбородок, заставляя поднять голову. Его прикосновение было жёстким и холодным, как первый снег. Он принудил меня встретиться с его взглядом.

— Кажется, то наказание так и не научило твой прелестный язычок держаться за зубами, — он цокнул языком, и звук этот прозвучал унизительно.

Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь в висках. Но отступить сейчас значило предать и себя, и Тэйна.

—Вы обвиняете только его, — прошептала я, чувствуя, как предательски дрожат мои колени. — Но мы оба виноваты. Не нужно всё сваливать на него. Меня никто силой в этот архив не тащил.

Его пальцы слегка сжались, и в глазах вспыхнул короткий, холодный огонек. Он наклонился чуть ближе, и его следующее слово прозвучало как пощечина, обжигая своей грубой простотой:

— С тобой всё и так ясно. Ты девушка.

Воздух застыл в моих легких. Я замерла, не в силах даже моргнуть.

—Что… — голос сорвался на хриплый шепот, — что это значит? «Со мной всё ясно»?

— Девушки по своей природе ищут покровительства сильных, — произнес он без капли сомнения. — Ты инстинктивно потянулась к тому, кто показался тебе доминантным. Искала в его лице защиты, поэтому и пошла за ним, куда бы он ни повел.

Эти слова, произнесенные с таким леденящим спокойствием, разом уничтожили хрупкое понимание между нами. Он сводил всё это к примитивному инстинкту, словно все мы были здесь не более чем животными. Ярость, горячая и слепая, вскипела во мне, смывая остатки страха.

Я резко дернула головой, вырывая подбородок из его ледяного захвата. Кожа на месте прикосновения горела.

— Да пошел ты к черту! — прошипела я, и в голосе моем звенела не просто злость, а яростное, неистовое отрицание всего, что он собой олицетворял.

Вокруг повисла тишина. Даже Тэйн замер, почувствовав, как раскалилась атмосфера. Я смотрела на командира, вся напрягшись, готовая к взрыву, к новой боли, к чему угодно, но только не к тому, чтобы молча принять его удушающую «истину».

Он не ответил на мою вспышку ни словом, ни ударом. Вместо этого он выпрямился. Лишь тогда я заметила, что в его опущенной руке он держал бутылку с водой. Прозрачная жидкость внутри мерцала в угасающем свете, словно жидкий алмаз, самое желанное сокровище в моем иссохшем мире.

Я инстинктивно сжалась, ожидая унижения. Мой разум тут же нарисовал картину: ледяная вода, обжигающая кожу, мокрая одежда, прилипшая к телу, и долгие часы в промозглом холоде. Я зажмурилась, готовясь к этому новому испытанию.

Но удар не последовал. Вместо этого я услышала тихий щелчок открывающейся крышки, а затем ровное журчание. Я открыла глаза и застыла, завороженная жестокостью этого зрелища. Он держал бутылку под наклоном, и драгоценная влага медленно, почти церемонно выливалась на темную, жадно впитывающую землю у моих ног. Каждая капля была отдельной пыткой.

— Я принес это для тебя, — сухо бросил он. — Но, как я вижу, ты этого не заслуживаешь.

Он дал мне надежду и сам же ее растоптал, продемонстрировав, кто здесь держит власть.

С пустым, безжизненным пластиком в руке он разжал пальцы. Бутылка с глухим стуком упала в грязь у моих ног. Затем он просто развернулся и ушел. Его уход был страшнее любой брани. Он оставил меня не просто привязанной, он оставил меня с томительным видением того, что я могла бы иметь, и с горьким осознанием того, что сама, своими словами, лишила себя этого.

Пустая пластиковая бутылка лежала у моих ног, как символ моей строптивости. Я чувствовала, как жажда, до этого приглушенная адреналином, разгорается в горле новым, мучительным пожаром. И сквозь этот внутренний огонь пробился тихий голос Тэйна.

— Не интересна ему, говоришь? — он усмехнулся. — Он только что открыто пренебрег волей главнокомандующего. Ради тебя. Принес воду тому, кого приказано мучить жаждой.

Его слова вонзились в самое сердце. Они придали поступку командира новый, тревожный и невыносимо сложный смысл. Это был вызов, риск, тихое противостояние правилам. И все это — из-за меня.

— Замолчи, — выдохнула я надломленно. Я больше не могла это слушать. Не могла анализировать, что двигало этим холодным, непостижимым человеком.

 

27. Терпение

Когда нас наконец отвязали от столбов, в небе уже царила густая, бархатная полночь. Тело было чужим — одеревеневшим, разбитым, живущим отдельной, тупой болью. Недолго думая, я, шатаясь, подползла к уличной мойке и, отвернув ржавый кран, с жадностью припала к ледяной, металлической струе. Вода смыла с губ горькую пыль, но не смогла утолить жажду, что сидела глубоко внутри.

В казарме царила тишина. Я, как тень, прокралась мимо рядов коек. Рыжик уже спал, свернувшись калачиком, и я не стала его будить. Но, подойдя к своей постели, замерла. Прямо у стенки, на грубом одеяле, лежал небольшой сверток.

Внутри все сжалось от старого, знакомого напряжения. Осторожно, будто это могла быть ловушка, я взяла его в руки. Он был легким, завернутым в обычную бумагу. Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не следит, я развернула его.

И сердце на мгновение