Ведьмино наследство - Наталья Геннадьевна Корнилова

него энную сумму денег, но тот, к счастью, был с телохранителями, и ведьма осталась ни с чем. Все происходящее там было дотошно заснято на фотопленку, а все разговоры записаны на маленький диктофон, спрятанный у него в кармане. Он теперь мог свободно ходить рядом с ними, не боясь, что его узнают, потому что нацепил на себя парик, наклеил усы и надел очки для полной конспирации. После того как его с позором засекли на дереве, он перебрался на другое, расположенное подальше, но теперь в бинокль все прекрасно видел. Как только побитая Светка вошла в квартиру, он забрался на это дерево и стал следить. Он даже заранее вооружился микрофоном-"пушкой", который позволял подслушивать чужие разговоры на большом расстоянии через открытые форточки. Но то ли микрофон был сломан, то ли еще что-то мешало, в общем, он так ничего и не услышал из того, что было сказано Светкой в квартире. Странно, что, когда, для проверки, он переводил его на другое окошко, оттуда все было прекрасно слышно. Но стоило направить на Светкино - в наушниках наступала тишина. Правда, один раз ему все-таки удалось кое-что услышать. Светка тогда как раз уже сидела в гостиной на диване и читала тетрадку, беспрестанно разговаривая сама с собой и делая какие-то странные взмахи руками, словно училась танцевать. Посинев от напряжения, Загоруйко дрожащими пальцами держал микрофон, умоляя господа удовлетворить сжигающее его любопытство, и тут в наушниках наконец что-то прорезалось. Сначала это были нечленораздельные звуки, а потом вполне отчетливо и громко чей-то грубый и зловещий голос проревел:

- Слушай ты, козел! Если не оставишь ее в покое, я засуну тебе эту штуковину в задницу!

Осмотрев внушительные размеры микрофона и поерзав задницей по ветке дерева, на которой сидел, Загоруйко благоразумно решил прекратить подслушивание и стал только наблюдать. Но, похоже, кого- то это не устроило. Через некоторое время лейтенант услышал прямо под собой какие-то странные звуки. Сначала он не обратил на них внимания, приняв это за жужжание мухи, но потом в буквальном смысле задницей почувствовав неладное, все же осмотрелся. С величайшим удивлением он обнаружил, что слышит не жужжание мухи, а звук пилы: чья-то невидимая рука невидимой пилой пыталась подпилить сук, на котором он сидел! И причем пропилено уже было порядочно, почти половина ветки - он явственно видел прорезь, и она упорно ползла снизу вверх, осыпаясь мелкими стружками. Еще немного, не прояви он достаточной бдительности, и лететь бы ему вниз с пятиметровой высоты, а учитывая, что прямо йод ним произрастал куст шиповника, то досталось бы ему по самое некуда. Но Загоруйко не был бы хохлом, если бы позорно бежал с поля боя. Он уже понял, что нечистые силы хотят помешать выполнению задания, и противопоставил им свое природное упрямство. Осторожно, стараясь не попасть в поле действия невидимой ножовки, он перебрался на другую ветку и продолжил слежку, поминутно поглядывая под себя и прислушиваясь к подозрительным звукам. Все было спокойно. Светка продолжала творить свои заклинания, а он начал сопоставлять полученные факты, сверяясь со своими записями в блокноте. По всему выходило, что, помимо самой ведьмы, в банду входило еще несколько человек. Двое из них были ничем не приметными ранее гражданами, жителями этого же дома - Зиновий Арчибасов и Любовь Михайловна. А вот личности двоих других в данный момент выяснялись - еще утром Загоруйко отправил их фотографии в участок с просьбой установить наличие судимостей. Но, по его твердому убеждению, выяснять особо было нечего - у них на рожах было написано все. Они явно принадлежали к преступному миру, и взять их будет не просто. Но чтобы оправдать кипящую в душе ненависть к заносчивым жителям этого города, он был готов на все. Ему уже казалось, что каждый, даже самый добропорядочный с виду москвич в душе является закоренелым преступником, и дай ему только волю, он тут же или пришьет кого-нибудь, или ограбит.

Тут в наушниках, которые без дела болтались у него на шее, вдруг что-то запищало. Забыв, что они отключены от подслушивающего устройства и пищать в них ничего не может, он машинально натянул их на уши и сразу же услышал голос своего начальника майора Шизодубова:

- Товарищ лейтенант! - строго прокричал майор. - Немедленно возвращайтесь в участок! Какого черта вы торчите на этом дереве, как ворона! Вы позорите органы! Сейчас же слезайте и бегом Ко мне в кабинет за взысканием!

После этого в наушниках что-то громыхнуло, словно начальник ударил кулаком по столу, и все смолкло. Первой его реакцией, выдрессированной еще в милицейском училище, было сигануть с дерева и мчаться в родное отделение за взбучкой. Он даже засуетился, пытаясь освободить зацепившуюся за ветку рубашку, но потом вспомнил, что наушники в данный момент никак не могут работать и уж тем более в них не может звучать голос его начальника. Содрогнувшись от злости, он стащил наушники и кинул их на землю вместе с микрофоном. Теперь он уже был уверен, что все зло на земном шаре работает только против него, смелого и упорного оперативника, лейтенанта Загоруйко. Спрятав блокнот в карман, он опять стал наблюдать за Светкой. Но она, похоже, засела надолго. Решив пока немного развеяться, он надумал сходить в тот самый магазинчик в Пушкинском переходе и выведать у хозяина, что же там сегодня произошло. Он слез с дерева, спрятанного от посторонних глаз густыми кустами, и отправился на Пушкинскую.

Уже выйдя на Страстной, он сразу почувствовать, что город как-то изменился. Присмотревшись, он увидел, что на улицах стало очень много лиц кавказской национальности. Собственно, их и раньше было в избытке, но теперь стало совсем уж чересчур.

Было такое ощущение, что кто-то повыгонял их из своих нор, в которых они прятались от людей, занимаясь такими же темными, как они сами, делами, и заставил выполнять всю черную работу в городе. Причем им не понадобилось для этого даже переодеваться, потому что они всегда, за редким исключением, ходили так, словно только что спустились с гор и совершенно случайно оказались в Москве, где им не во что было переодеться. Теперь же все встало на свои места. Испуганные кавказцы и азиаты, из которых куда-то улетучилась их всегдашняя самоуверенность, покорно мели улицы, боясь поднять глаза на прохожих, и вычищали урны, вежливо извиняясь каждый раз, когда какая-нибудь бумажка случайно падала на тротуар. Несколько азербайджанцев белили стволы