Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

— Не торопился, — пробормотал я.

Лаки ухмыльнулся, зелёные глаза сияли.

— Шустро ходишь для старика.

— Чёрт возьми, верно. Нам есть куда поспеть. Если бы вы с Аароном не были так заняты, плюясь друг в друга дерьмом…

— Он всегда кусает первым, Габ. Но последнее слово будет за мной. Коли твоему парню не по вкусу подошвенная кожа, предупреди его, чтоб перестал грызть мне лодыжки.

— Он не мой парень, он мой брат. Как и ты. Хотел бы я, чтоб ты это помнил.

Я с хмурым видом обернулся, вынимая трубку из плаща, и зашагал дальше вниз по дороге утёса. Через миг Лаки пристроился рядом.

— Куда направляемся?

— Проведать месье Кортеса. Чем скорее мы уберёмся из этого гребаного города, тем лучше.

— Ага. Тёплые ванны. Горячая еда. Мягкие постели. Дыра дырой, спору нет.

— Каждый день, что мы теряем, Восс подбирается ближе к Августину.

— Знаю. — Лаки прикусил губу, заговорил с нерешительностью. — Но… столица не беззащитна, Габ. У Восса есть имперские легионы, с которыми придётся считаться. Золотое Воинство Александра, шестьдесят тысяч. Не уверен, что ещё четверо нас изменят в общем раскладе.

Я резко остановился, глядя на него в упор.

— Какого чёрта ты несёшь?

— Просто… может, есть и другое, за что стоит драться. Я не думал об этом, но признаю… мне начинает нравиться это место.

— Не сомневаюсь.

— Это, мать твою, в каком смысле?

— В том, что и слепой увидел бы, как ты смотришь на Шарлотту. Она прекрасная женщина, какова бы ни была кислота на её языке или яд, что люди плюют ей в спину. Но ты знаешь её меньше недели. Ты присягнувший брат Серебряного Ордена, ради всего святого.

— Это ты мне, честное слово, читаешь нотации о присяге?

— Нет. — Я положил руку ему на плечо, вгляделся в глаза. — Я знаю эту тягу к чужим объятиям, когда ночь сгущается. Но я знаю и то, какой вес обеты, что ты дал Ордену, держат в твоём сердце.

— Какому Ордену? — фыркнул он. — Наш аббат убит. Монастырь выпотрошен. Чёрт, после бойни, что твой брат и его, мать его, хозяин учинили в Мэргенне, бьюсь об заклад, во всей треклятой империи осталось не больше горстки угодников-среброносцев.

Я стиснул зубы, зная, что он прав. Святое братство, частью которого я был, было теперь не более чем воспоминанием. Несмотря на всё, что они сделали мне, моим друзьям, мне было грустно при мысли об их гибели. Стыдно за роль, которую я в ней сыграл.

— Ты всё ещё жив, — сказал я ему. — Ты воплощаешь всё, что было в них доброго, Лаклан.

Лаки покачал головой, глянув вверх на замок. Я теперь видел Шарлотту на стенах, океанские ветры трепали её длинные тёмные волосы.

— Просто… я всё думаю о вчерашней службе. О том, что сказал тот епископ. Любовь — это узы, что нас связывают. Якорь, что нас держит. Ветер, что позволяет нам летать.

Взгляд мой заострился, холодные шёпоты отдались эхом в голове.

— Я никогда не был влюблён, — вздохнул он. — Даже девушку ни разу не целовал, знаешь?

— …Нет. Не знал.

Лаклан поджал губы, голос стал мягким.

— Я знаю, за что я дерусь, Габ. За что готов умереть. Я лишь гадаю… ради чего теперь жить.

— Лишь ты сам можешь ответить на этот вопрос, Лаки. И идти этой дорогой ты обязан лишь столько, сколько сам пожелаешь. Но мне надо убить короля.

Взгляд его опустился, он глубоко вздохнул. Я видел боль в нём. Ценности, что его связывали: верность, веру, честь. Но он был ещё молод, мой старый ученик. Целая жизнь впереди, выбери он её. А это немало — отдать ради братства.

Лаклан посмотрел на кузину, стоявшую на стенах. К моему удивлению, Шарлотта медленно подняла к нему руку в приветствии. Но Лаки кивнул, расправив челюсть.

Всё тот же человек, каким я его воспитал.

— Займёмся твоим клинком.

Он повернулся спиной к замку и побрёл вниз по дороге утёса, сцепив татуированные руки за спиной. Я задержался на миг, глядя вверх на кузину. Мысли мои метались, но я держал их за зубами, нагоняя брата, и мы шагали бок о бок к портовому городу внизу. Через оживлённые рынки, мимо Le Dôme и прекрасного Пути Ангелов. Простолюдины кланялись, месье желали мне светлого рассвета, дамы просили моего благословения. Снова предложение деда всплыло у меня в уме, и непрошено я поймал себя на мысли, каково было бы заявить здесь права. Поддерживать огонь, что зажгла ma famille, горящий в море тьмы, каким стала эта империя.

Любовь есть прощение. Любовь есть приятие.

Мне надо убить короля.

La Forge de San Javon бурлила, когда мы прибыли: подмастерья раздували пламя, подёнщики работали молотом и щипцами, гимн железа стоял в воздухе. Я не нашёл времени оценить гений этого места, когда был тут вчера, и, разглядывая его теперь, я нашёл его чудом, каким объявил Батист. Устройство его было совершенно таинственным — череда пылающих зевов, шипящих мехов и огромное змеящееся гнездо труб. Нагрудники и клинки висели на стенах, вытравленные филигранью и рычащими львами. Большие стеллажи тех дивных механических арбалетов выстроились вдоль стен, писание вытравлено вокруг их железных прицелов. Мало что уродливее в этом мире, чем война, холоднокровка, но в её орудиях всё же может быть красота. И всё же, оглядывая чудо, каким была La Forge de San Javon, я не мог отыскать её хозяина.

— Минутку, garçon25?

Глаза подмастерья расширились, когда я заговорил, и он вытер грязную руку о фартук, прежде чем протянуть её.

— Чёрный Лев… Честь для меня, шевалье.

— Merci. Но скажи на милость, где твой мастер Кортес?

— Я… — Парень нахмурился, оглядывая грохочущую сумятицу. — Он и месье Батист были тут минуту назад. Попробуйте в кладовой на задах?

Лаки кивнул в благодарность, и мы пробрались через литейню, уворачиваясь от снующих подмастерьев, вдыхая кипящий запах угля и кокса. Двойные двери раскрылись перед нами, и я повёл Лаклана в большое каменное здание на задах литейни, благословенно прохладное после той удушливой жары. Мы услышали впереди бормотание, пробираясь мимо мешков с рудой, ящиков со снаряжением, стеллажей с инструментом. И далеко в глубине склада, средь прохладных теней и старой паутины, мы нашли Батиста и Кортеса.

Сплетённых в