Страшные сказки. Выпуск 1 - Лидия Девушкина-Соммэ

о нас в рекламе документального фильма о нас же. Нас уже не видно, но мы сами еще различаем отдельные очертания прежнего места, илистые солоноватые берега приморского пруда (этанга, как говорят французы, или лимана, как говорят на Украине) в Палавасе, Гранд-Мотте или Карноне. Вожак делает прощальный круг, и мы за ним повторяем его. Повторенье – мать ученья. Мы не забудем эти места. Птицы помнят очень долго, мы же на редкость умные существа.

Но иногда бывает и так, и даже часто бывает так, вот послушайте. Две-три цапли фламинго остаются на всю зиму, покинутые своей стаей. Стае надо лететь в Африку, чтобы весной вернуться сюда, а слабые или больные фламинго пусть борются здесь за свое выживание в одиночестве, если у них это получится. Такие одиночные птицы поникшими клювами утыкаются в ил. Становится непонятно, живы они или отошли в мир иной, чтобы не обременять проблемами собратьев. Это своего рода евгеника, но, конечно, не столь жестокая, как в Третьем рейхе. Но вообще в животном и тем более в птичьем мире все не так подло, или я ошибаюсь?

Человека, который робко напросился к нам в микроавтобус, звали Игорь Хавкин. Мы – это неробкий десяток русских женщин вперемешку с немногочисленными мужчинами. Все мы временно примкнули к русско-французской ассоциации «Избушка». Поистине временно, потому что, несмотря на все усилия супружеской четы – президента этой новоиспеченной ассоциации француза Жака и его молодой жены из Киева Ксюши, – русских сплотить было невозможно.

Чего только ни делал Жак, чтобы объединить постсоветских граждан вокруг любимой супруги! И хор организовывал, и в свой абрикосовый сад возил, где мы вели хороводы вокруг его великолепной паэльи, и в Испанию нас возил на рекламную акцию складных лечебных кроватей, сдобренную самодеятельным спектаклем «Кармен». Уже в автобусе по дороге из Испании многие русские перессорились (кто-то вел себя бесцеремонно по отношению к французским супругам), и впоследствии эта ссора еще долго аукалась. Жак был ресторатором, эстрадным певцом, скульптором, всюду преуспел, стал известен не только в узких, но и довольно широких кругах, однако его маленький французский ресторан-кабачок разорился, скульптуры не покупали, призы за них не вручали, хотя и восхищались ими. Петь на эстраде под громкие аплодисменты удавалось только раз в году – 14 июля.

Жак был пье-нуаром, то есть выходцем из колониальной еще Франции, арабов не любил, а за нечестную конкуренцию со стороны относительно дешевых национальных ресторанов возненавидел не только арабов, но и мексиканцев вкупе с китайцами.

Словом, всюду нешуточные разборки. Лучше вообще меньше бывать в смешанных компаниях. Обязательно куда-то тебя вовлекут, а потом еще и обвинят. Но я немного опережаю события в своем повествовании. Эти все разборки произойдут, но гораздо позже. Сначала был тот большой автобус в Испанию. А потом вот этот микроавтобус на лиманы. Публика уже немножко другая, все-таки не все в курсе, что там произошло в большом автобусе. Вот этот Игорь точно был не в курсе, потому что его никто, кажется, не знал, и он никого. Он держался немного в стороне, но не потому, что был высокомерен, как иные. Его что-то сильно смущало и беспокоило. Тогда, на лиманах, мне казалось, что мы совсем незнакомы. Хотя он посылал мне немножко неловкие, странноватые приветственные знаки. А позже, когда я приехала домой, я вспомнила, что мы все-таки были знакомы.

Меня осенила эта догадка поздно вечером, когда я вернулась домой под аккомпанемент ворчания мужа, который давно превратился в совсем нелюдимого бирюка и не захотел ехать с нами на лиманы. Он, крупный ученый, автор фундаментальных работ, откровенно презирал всех русских, которые не из ученого мира. Откровенно, но тихо, подобно тому, как Жак презирал арабов и мексиканцев. Негативные чувства вообще однообразны, монотонны, скучны. Более интересны нашим мозгам и душам проявления дружеского интереса, взаимной увлеченности, любви. Презрение только отчуждает людей друг от друга, мешает решать общечеловеческие задачи, которых наблюдается множество и будет еще больше. В общем, неправ ты, Федя (так я зову своего мужа). Я давно опасаюсь, что его бегство от людей есть проявление шизофрении (читала в Интернете). Исходя из этой максимы, он совсем не белый и пушистый, и ожидать можно всего! Иногда это все и происходило! И я чувствовала себя до предела оплеванной его презрительными речами. Но вернемся к этому Игорю. Я отвлекаюсь.

Игорь был неброско, но все-таки картинно красив. Плечи косая сажень, высокий, не менее 190 см рост, светло-каштановые, чуть волнистые волосы. По весу ничего лишнего. Нет даже и намека на модное ныне пивное пузцо. Открытые, большие серые глаза, слегка показывающие некое страдание, но это часто бывает у русских эмигрантов. Прибавьте еще выразительный актерский голос. Как формируются такие имиджи у безработных франко-русских нищебродов, ума не приложу. Помните Андрея Макина? Тоже иконописный красавец. Жил в Париже под мостом, а потом стал трижды Гонкуровским лауреатом, да еще и орден Почетного легиона получил.

Игорь же как-то бегло заметил, что работы тут не нашел и живет на пособие. Супруги у него явно не было. В «Избушку» не принято было приходить поодиночке, если у тебя есть семья. Я же вот пришла с младшим сыном Костей.

Так вот (продолжаю, хотя не устали ли вы, читатель, от моего немного нудного описания? Но дальше будет интересней, ручаюсь) этот Игорь был уходящим типом русского красавца. К его строгой мужской красоте прибавлялась некая робость и пришибленность, неприкаянность, безулыбчивость. Как в старину говорилось, у Бога теленка съел. Но в его возрасте, который на глаз определить было трудно, что-то вокруг сорока-сорока пяти, этот съеденный теленок не портил общего впечатления. По мне, лучше пришибленный красавец, чем самонадеянный и наглый обладатель грубых, уродливых черт.

Сидя между мной и Костей, Игорь своим хорошо поставленным, но довольно тихим голосом рассказывал мне всю дорогу, что едет на лиман ради одной птицы фламинго, которую покинули ее собратья еще в ноябре, а она живет и тихо роет клювом дно в поисках добычи. Я спросила его, не подкармливает ли он ее, предполагая, впрочем, что это невозможно. Он из тех, кто не слушает и не отвечает на вопросы. Но я не обиделась ничуть. В конце концов, я лет на пятнадцать его старше, следовательно, мудрее. Может быть, я вообще тут всех старше.

– Вот она! – воскликнул он, когда мы лениво выкатились из автобуса, разбились на пары-тройки и стали смотреть на птиц со стороны автострады. Ближе подойти к лиману было невозможно. Я с трудом различила среди мелких белых цапель и