Человек человеку - Денис Викторович Лукьянов

неспокойно. Может, обернуться? Увидеть за окном Слендермена, Фредди Крюгера, в конце концов, мать, стоящую с осуждающим лицом? – На меня тоже иногда находят такие мысли. Гадость ужасная. Я пытаюсь их давить, но они возвращаются. Так что… я поговорю с Ларисой. В какой-нибудь очередной раз, когда она будет рассказывать про большие планы на галерею или попытается почитать мне свои стихи. Попрошу ее подключить какие-то связи, чтобы нас больше подсветить. Мне-то она отказать не сможет.

– Поражаюсь, и как тебе все это не противно.

– Не противно? До тошноты, Мальвин. И это не красивый образ. – Теперь от чая воротит. – А тебе что, тоже было с Карабасом не противно?

– Ладно. Принято. Ранил, убил, уничтожил.

– Прости. Все еще не по себе. Как думаешь, кто-то мог за мной увязаться? Я чувствовал…

– Да вряд ли, Вань. Зачем? Пойдем?

Он кивает. Какая тьма настигнет Средиземье… Ваня прекрасно, до дрожи представляет: разочарование – спутник его жизни.

Счет несут долго. Расплатившись, Ваня с Мальвиной наконец выходят на улицу.

– Мальвин, – Ваня все же снимает блокировку с дребезжащего телефона, – можно у тебя останусь?

– Да какой вопрос. – Она вновь курит. Смотрит в темное небо – звезд не видно, печально, сонливо. – Только закажи такси, ладно? Лень на метро ехать.

Ваня заказывает – повышенный спрос, пробки, – вглядывается в даль, во мрак улицы, просто чтобы отвлечься, и тут же вздрагивает: там, вдалеке, стоит, не шевелясь, силуэт и смотрит – отчего желтые глаза светятся по-кошачьи?! – прямо на него. Стоит дернуться – и каменные ботинки вновь застучат по гравию. Ваня быстро утыкается в телефон – не легче. Сообщение от Ларисы, пришедшее пять минут назад, горит в уведомлениях – надо отвечать.

Вот и такси. Ваня и Мальвина едут, не разговаривая, не отрываются от экранов, погружаются в дела. Но Ваня все же осмеливается посмотреть в окно, когда они проезжают сквозь мрак улицы. Так и знал – никого.

Тяжелый день, просто тяжелый день.

Ваня возвращается к реальности. Печатает, не давая автозаполнению наделать глупостей: «Зай, прости, тяжелый день, долго работали, останусь у друга, не скучай. Зато завтра… Ух, что устроим!» Ответ приходит молниеносно – смайлики с поцелуйчиками и сердечками, шесть штук. Хочется рассмеяться такой пошлости – да сил нет.

У Мальвины дома их уже ждет горячий чай, в каждой кружке по стопочке рома, Пьеро заварил – его фирменный рецепт – и удалился стучать по клавишам, кодить. Оба они, Ваня и Мальвина, уставшие, продолжают молчать. Мальвина поворачивается к окну, охает – тучи разошлись.

– Какая красивая луна! – Она пересаживается на подоконник, чуть ли не прилипает лбом к стеклу.

– Жуткая. – Ваня качается на стуле. Даже не смотрит на чай. Не лезет. – Полная и жуткая. У тебя, может, соседи сегодня в оборотней превращаются.

– Соседей из органов не имею, – усмехается она. – А ты что, опять вспомнил ту луну?

– Ну конечно. Ту и не ту. Она всегда такой была. – Ваня смотрит на кружку, на кухонные шкафы, на стену с гофрированными обоями. Куда угодно – не в окно. – Я уже достаточно стар, чтобы списывать все проблемы на положение луны?

– Имей совесть, это же не ретроградный Меркурий. – Мальвина снова усмехается, для нее луна – всего лишь луна, не напоминание. – Что-то ведь идет не так, да?

– Да нет, все идет так, я же тебе уже говорил. – Ваня кладет руки и голову на стол, как на школьную парту, – наступил невыносимый последний урок, быстрее бы сбежать домой, поесть жирных котлет прямиком из холодильника, не грея, и в библиотеку. – Ты боишься, что у всех потухнут глаза. А я… вот прямо сейчас я тоже этого боюсь. Я еще боюсь… чтобы все не вышло как в тот раз. Она, – Ваня лениво приподнимает голову, поворачивается к окну, – свидетель.

Он сбегает от призрачного взгляда лунного ока в мимолетные воспоминания: к знакомому столику, к знакомой квартире, к вещам минувшим…

Тогда

Бегая от разъяренных его остротами ржаворуких мальчишек, Ваня не думал ни о чем. Давал волю инстинктам, падал лицом в грязь, поскальзываясь на лужах, лежал, свернувшись калачиком, пока его били – щадяще, чтобы не влетело от его матери, ее они то ли уважали, то ли боялись; и Ваня возвращался домой весь в синяках, молчал, пока мать не ударяла кулаком по столу, – придумывал небылицы: мол, какое-то чудище его толкнуло, или он засмотрелся на летающую тарелку, или увидел черного пуделя и погнался за ним; придумывал, пока не получал от матери подзатыльник – только тогда сознавался. Она цокала: «Дурында» – и наутро кричала кому-то в телефонную трубку – и чужие взгляды у турников сверкали, наточенные злобой.

В тот день, как обычно, мальчишки гонялись за ним по двору, смеялись на спортивной площадке, перекидывали через него мяч. Что им слова – перышки ничто рядом с кувалдой, им ведь не объяснишь, доказательство одно – ну-ка, вдарь посильнее, ну-ка, подтянись; и сперва Ваня пытался подтянуться, пытался вдарить, а потом просто молчал, смотрел и пинал камни в ожидании сумерек, когда из окон всех позовут домой, а он наконец отправится в театр: матери отдали на работе билеты просто так, и она согласилась.

Ваня задыхался от парфюма и коньяка, от колючего воротника свитера, от маминых причитаний: «Сиди на месте ровно, не задавай вопросов, просто смотри, остальное потом, а то никогда больше не пойдем в театр»; он послушался. Спектакль – это был «Недоросль» – смотрел как загипнотизированный, и когда актеры кланялись, а зал хлопал, Ваня плакал, побыстрее вытирал слезы, пока мать не увидела. Как так вышло – на сцене лгут, и все радуются, специально приходят насладиться профессиональным враньем, и никто не ставит за это в угол, не запрещает гулять вечером, не лишает новой игрушки. Он, Ваня, тоже так хотел и, зачем-то рассказывая об этом мальчишкам – снова турник, снова мяч отскакивает от асфальта, шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, – в ответ получал: «Да херня, это все делают вид, что это круто; кто туда ходит, только пузатые дядьки и очкарики? Не нужны твои россказни никому. Хоть в телик залезь – не нужны, понял?» И под гогот мяч летел в него – но он уже знал эту жестокую игру.

С матерью в театр он больше не ходил. Кружил возле нее акулой и намекал: вот бы сходить еще, ведь вон те, ведь вон эти, и когда он вырастет… «Когда ты вырастешь, – перебивала мать, – проблем на мою голову свалится только больше. Иди займись делом, телевизор хоть посмотри – нечего задыхаться