Ибо мы грешны - Чендлер Моррисон

подвешен в воздухе. – Я слишком апатичен, чтобы убивать людей. Они не стоят таких усилий. Когда ты убиваешь кого-то, ты автоматически становишься самым важным в жизни этого человека. Я не хочу быть настолько важным ни для кого.

Хелен нежно поглаживает свой живот.

– Ты важен для меня, – заявляет она.

– Не говори так, – в который раз молю я, – прошу. – Мягкий тон ее голоса скрежещет по мне, как лопата по заледенелой подъездной дорожке. Я бросаю взгляд на камеру наблюдения над головой и на короткую секунду думаю: «Не будь ее там, у меня тоже появился бы шанс». Затем я вздрагиваю от этой мысли, срочно гоню ее прочь. Я и впрямь не сторонник насилия.

Хотя все средства хороши, когда тебя загоняют в угол.

– Женщина, – говорит Хелен. – Женщина, которую я убила… Она в морге. Она вся твоя.

Я сую сигарету в рот, подношу зажигалку, потом решаю, что она мне не нужна, и кладу ее обратно в пачку.

– Я не в настроении. Послушай, мне нужно идти, проверить, что там на монито…

– Не повторяй эту чушь, – неожиданно резко, со злобой осаждает меня Хелен. – Никогда ее при мне не повторяй, понял?

Я моргаю, глядя на нее, немного сбитый с толку, а затем киваю. Я ее понял.

40

После этого разговора Хелен навещает меня еще пару раз, но мы почти не обмениваемся с ней словами. Затем она исчезает. Она вообще не приходит в больницу. Я просматриваю все мониторы в поисках нее каждый вечер – ее нигде нет.

Она пропала с работы без вести на добрых полторы недели.

Но вот однажды, сидя в своей каморке, я получил звонок на сотовый – ближе к полуночи.

На сотовый мне никто никогда не звонит. На полном серьезе: никто и никогда.

Я щурюсь на экран и узнаю номер Хелен.

Разве я называл ей свой?.. У меня ее номер забит, но у нее моего быть не должно.

Итак, я снимаю трубку. Ничего не говорю в знак приветствия – просто подношу телефон к уху и молчу. Я жду, когда она первая скажет свое слово.

– Ты слышишь меня? – шепчет она на другом конце провода после минутного молчания.

– Да, – говорю я. – Откуда у тебя мой номер?

Раздается какой-то шорох, а затем такой звук, будто Хелен сморкается. И вновь – тишина.

– Хелен? – осторожно спрашиваю я. – Что происходит?

– Она умерла.

– Она? Кто?..

– Наша девочка. Она все еще внутри… но она мертва.

Я слышу отрывистый, всхлипывающий звук, а затем она снова сморкается.

– Это… это полный отстой, – говорю я и кривлюсь от того, насколько неуместно и глупо это звучит. Хелен молчит, подтверждая мои опасения. – Ты уверена? – уточняю я. – Ты точно знаешь, что она мертва?

– Что за тупой вопрос. Как мне – и не знать? Я гребаный натальный врач!..

– Да, – капитулирую я. – Резонно. – Редкий случай: я рад, что принципиально не способен выражать эмоции, потому что не нужно скрывать накатившее на меня облегчение. Больше нет ребенка Розмари. И я, и весь этот гребаный мир спасены. Пускай Хелен утверждала, что не будет требовать никакой ответственности с моей стороны, – мы оба знали, что в конечном итоге играть по этим смехотворным правилам не получится.

Ну а теперь… теперь это все не имеет значения.

Теперь маленький упырь мертв, и я снова свободен.

– Ты так нужен мне, – говорит Хелен. – Хочу, чтобы ты приехал.

– У меня смена, забыла?

– Сочини что-нибудь. Приезжай скорее.

Я вздыхаю. Я мог бы связаться по рации с уборщиком и попросить его присмотреть за мониторами – оправдаться тем, что меня невзначай понос прихватил, или просто, без всяких подробностей, сослаться на плохое самочувствие. Я ни разу не пропустил ни одного рабочего дня, так что не думаю, что отгул создал бы большие проблемы.

Проблема, однако, в том, что я не хочу ехать к Хелен.

Я эмоционально не готов к тому, чтобы утешить скорбящую женщину, у которой только что случился выкидыш, ну или что там у нее на самом деле стряслось. Но, наверное, я просто чувствую себя обязанным – и поэтому говорю ей после очередного вздоха (на этот раз просто для драматического эффекта):

– Ладно. Я приеду. Дай мне полчаса.

– Спасибо, – говорит она, но в ее голосе – не благодарность, а отчаяние. По крайней мере, мне так кажется. Мне достаточно трудно разобраться в эмоциях людей, когда я нахожусь с ними лицом к лицу; совсем другое дело – общение по телефону. Я вешаю трубку, пока она не сказала что-нибудь еще.

41

Я паркуюсь на улице, поднимаюсь по подъездной дорожке и звоню в дверь. У меня в руках букет дешевых желтых роз, которые я купил в круглосуточном магазине по дороге сюда. Я подумал, что выкидыш, вероятно, заслуживает цветов – так же, как и первое свидание.

Когда она не отвечает, я звоню снова, жду минуту или около того, а затем стучу. Когда она по-прежнему не отвечает, я дергаю дверную ручку, и дверь оказывается незапертой. Я думаю – черт возьми, я был внутри этой женщины и наблюдал, как она ест детскую мертвечину, так что, думаю, я в достаточной мере вхож в ее быт – могу обойтись и без формальностей.

– Хелен! – окрикиваю я, ступая в прихожую, закрывая за собой входную дверь, вешая свое длинное черное пальто на вешалку. Она не отвечает, поэтому я шагаю по коридору на кухню. В вазе на столе, где когда-то стояли мои тигровые лилии, уже красуется букет роз. Они красно-белые и выглядят куда дороже, чем мои потертые желтые. Правда, немного поникли – вероятно, им пару недель от роду и они близки к смерти. Я ставлю свои розы на стол и иду в гостиную.

Когда я вижу Хелен, мне кажется, будто мы каким-то образом переместились во времени и пространстве, как в «Бойне номер пять»[6], – и вот мы снова в морге, в первый момент нашей встречи. Я пытаюсь вспомнить, когда спал в последний раз. Прошлой ночью, это было прошлой ночью, ага. Итак, значит, это все происходит наяву.

– Почему ты голая? – вот и все, что я могу сказать.

Она сидит на одной из своих простыней, раздвинув перед собой ноги, как будто ждет, чтобы ее поимели (возможно, так оно и есть). Ее живот круглый и внушительный. Рядом с ней лежат два пустых пузырька из-под таблеток и блестящий хирургический скальпель. Невольно мне на ум пришли события той ночи, когда я впервые пристально разглядел Хелен в родильной палате –