Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

когда я ступил в ночь. Глубже покоя гробницы, неподвижности статуи, безмолвия тьмы перед рассветом. Ни дуновения ветерка. Ни песни моря. Город Львов был полон тишиной в ту ночь.

Тишиной абсолютной.

И всё же я чувствовал Зов в пустоте груди, тёмное подводное течение, тащившее меня, точно утопающего. Меня поразила неправильность этого, ужас и колдовство всего происходящего, и всё же я следовал за тем Зовом сквозь ночь. Я знал, куда он ведёт. Что я там найду. Красные кольца всё ещё извивались в отражении моего внутреннего взора.

— ГАБРИЭЛЬ.

Ни одного стража не стояло на стенах замка, когда я вышел на дорогу утёса. Полуночный город раскинулся подо мной, но ни души не было видно на его улицах. Шагая по его бульварам и проездам, и хруст моих каблуков по булыжнику был единственным звуком, я чувствовал, будто Леон вовсе опустошён от жизни. Но, пока я шёл дальше, всё влекомый тем Зовом, я услышал это. Сперва тихо, но нарастая впереди под холодным одеялом ночи.

Биение некоего колоссального сердца.

Le Chemin des Anges лежал впереди, те ангелы, что окружали Le Dôme, безмолвны и неподвижны. Веками они несли дозор вокруг собора, и двое теперь повалены яростью Аарона. Но первым среди них он всё ещё оставался — мой тёзка, маячивший во тьме предо мной. Глядя вверх на его лицо, я снова был поражён уверенностью, что видел его прежде, запах рассола и крови поднялся в ноздрях, звук рыданий Диор и песнь диких дудок…

— ГАБРИЭЛЬ.

Я взошёл по ступеням собора, и тот великий пульс нарастал в моих ушах. И, переступив порог Le Dôme, я наконец обнаружил источник того ужасного барабана.

Народ Леона. Каждый горожанин — мать и дева, младенец и пекарь, священник и нищий — собрался там, на коленях вокруг алтаря. Глаза их были закрыты, лица безмятежны, и они были совершенно неподвижны, если не считать вздымания и опадания их грудей да хора их пульсов, слитых в один. Каким-то образом каждое сердце в том соборе билось в такт, прилив и волна их крови сплетены вместе в ужасный красный гимн. Зала была темна, как гробницы, освещённая лишь канделябром на алтаре, и пламя поблёскивало на каждом кольце, ожерелье и значке из золота — золота, не серебра, — а в передних рядах я увидел деда и весь его двор, и сердце моё скрутило, когда я нашёл среди них Лаклана и Батиста.

— ГАБРИЭЛЬ.

Тот голос. Тот же, что я слышал на сумеречной мессе, во снах, отдававшийся под сводчатым потолком наверху, от изогнутых стен вокруг, наслаиваясь сам на себя, будто говорил не один, а целое множество, и словно бы отовсюду разом. Я обшарил сумрак бледнокровными глазами, и мрачное безмолвие тысяч вокруг леденило мне кровь, когда я взревел:

— Где ты?

— В СЕРДЦЕ КАЖДОГО ОТЦА, — раздался ответ, произнесённый в унисон каждым мужчиной, женщиной и ребёнком в том соборе. — В ДЫХАНИИ КАЖДОГО МЛАДЕНЦА. В КАЖДОЙ ГРЁЗЕ И КАПЛЕ МОИХ ВЛАДЕНИЙ ПРЕБЫВАЮ Я. КАК БЫЛО ВСЕГДА. КАК БУДЕТ ВСЕГДА.

И, глянув на алтарь, словно сквозь некую дымку из давно утраченных лет моей юности, я увидел его. Будто некая пелена была сорвана с моих потрясённых глаз, и истина, которую я всегда знал, наконец вспомнилась, затопив пыльно-сухие чертоги моего давно разбитого сердца.

Высокий. Гибкий. Безупречный. Алебастровая кожа, бледная, как одеяние, что он носил, точно некий жрец утраченного обряда и забытых полночей. Ризы его были распахнуты у горла, гладкая грудь обнажена, и V-образная линия ткани спускалась низко и опасно. Длинные тёмные волосы зачёсаны назад с царственного чела, спадая по плечам, точно реки тени. Но глаза его были темнейшей его частью, окнами, что открывались в пустоту столь бездонную, что свет, казалось, просто умирал в его взгляде. Назвать его красивым значило назвать бурю весенним ветерком. Огненный шторм — пламенем свечи.

Он был мрачнейшей красотой.

Он был божественной смертью.

— Кто ты? — потребовал я.

— ВЕДАЙ ЖЕ, КТО Я. ЧТО Я.

Я содрогнулся, и ответ его вновь был произнесён каждым смертным ртом в той церкви.

— МОЛВИ ЖЕ ТЕПЕРЬ, ЧЁРНЫЙ ЛЕВ ЛОРСОНА. МИЛЫЙ СЫН ЛЕОНА.

Глаза, чёрные, как ад, впились в мои.

— МОЛВИ. МОЁ. ИМЯ.

Лицо его я наконец вспомнил, и память поднялась в моём смятённом уме — не только лицо той статуи снаружи, но то же лицо, что я видел в гробнице Марин под Мэргенном. Те пять фигур, окруживших Спасителя на его колесе в миг его смерти. Их клыкастые рты раскрыты в муке, пока он проклинал их вечностью. Тела их в одеяниях жрецов, и свой герб висел на шее у каждого — волки, медведи, черепа, во́роны.

Змеи.

Пятеро. Первые вампиры, проклятые Спасителем, которого они убили, ходить по этой земле вечно. И его имя сорвалось с моих губ холодным шёпотом.

— Илон. Первый из Шёпотов.

Я оглядел нас — тот собор грезящих, почти онемевший от благоговения и ужаса всего этого. Теперь я понимал, отчего сумеречная месса в Городе Львов была обязательна. Что, должно быть, скрывалось в общей чаше, из которой эти люди пригубляли каждый вечер, в вине, что нам предложили на пиру деда, — замаскированное от наших чувств запахом лунной крови Одетты, порезанным пальцем шута, — загадка распуталась. Ум мой не вмещал масштаба этого. Ужаса этого. Силы, что, должно быть, потребовалась, чтобы держать в хватке столько умов. Никаких притязаний столь мелких, как у Дивоков. Не просто двор рабов.

Целый их город.

— Как такое возможно? — потребовал я. — У каждой двери в этом баронстве святая вода. Мы стоим на освящённой земле даже сейчас.

— ПО МОЕМУ СЛОВУ ПОЛОЖИЛ ТВОЙ ПРЕДОК ПЕРВЫЙ КАМЕНЬ СЕГО ГОРОДА, — ответил народ. — ПОД МОИМ ПОКРОВИТЕЛЬСТВОМ БЫЛА СИЯ ЦЕРКОВЬ ВОЗДВИГНУТА ИЗ ПРАХА. ПЕРВЫЕ СЛОВА ПОКЛОНЕНИЯ, ИЗРЕЧЁННЫЕ ПОД СИМИ СВОДАМИ, БЫЛИ НЕ ЕМУ. ОНИ БЫЛИ МНЕ. СЕЙ ДОМ — МОЙ.

Вампир склонил голову, говоря ртами всех вокруг нас.

— НЕТ ВЛАСТИ У ТВОЕГО СПАСИТЕЛЯ ЗДЕСЬ.

— Я в это не верю. Все эти годы, все эти люди, моя famille, моя мама…

Я покачал головой в ужасе.

— Все твои?

Тогда он уставился, и казалось, сотня времён года расцвела и увяла, прежде чем паства ответила.

— НЕ ВСЕ. ДОЛГИЕ ГОДЫ Я ПРАВИЛ ИЗ ТЕНЕЙ, ДИТЯ. ЗДЕСЬ — СВЯЩЕННИК. ТАМ — БАРОН. Я ИЛОН, ОТЕЦ ШЁПОТОВ. НЕ НУЖЕН МНЕ ТРОН, ЧТОБЫ ОСЕДЛАТЬ КОРОЛЕВСТВО.

— Но Шарлотта…