Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

столько разноязычных книг. В замешательстве я приметил обложки с иероглифами и с такими символами, в которых не сразу опознал индийское письмо. Зачем все это здесь? Какому полиглоту вздумалось собрать все в одном месте – и неужели он находит на эдакое разнообразие покупателей?

Словно в ответ на мои мысли где-то в глубине помещения скрипнула дверь, и в залу вошел, не иначе, хозяин странной лавки.

– Вы меня звали? – спросил он по-немецки, неторопливо лавируя между столов с книгами.

– Нет, извините, – пробормотал я, отчаянно стесняясь лужи грязной воды, которая успела натечь с моих ботинок. – Я просто зашел… посмотреть.

– Вы меня звали, – утвердительно повторил хозяин.

Выглядел он не менее занятно, чем обстановка его лавки. Высокий худой мужчина лет сорока с лишним, типичнейший немец: водянистые бледно-голубые глаза, блекло-золотые, с проседью на висках, слегка вьющиеся волосы, крючковатый нос, который в сочетании с прочими чертами – острыми и одновременно сусальными, будто у потасканного и постаревшего херувима, – создавал впечатление почти отталкивающее, и в то же время это лицо было странно притягательным. Одет торговец был вызывающе не по сезону: дурацкий тирольский костюм с гольфами и с короткими, выше колена, штанами, который на местных толстозадых бюргерах смотрелся особенно убого, как корсет на свинье, однако на поджаром и собранном хозяине лавки даже эта потешная одежка сидела солидно, как фрак. Образ довершала легкомысленная тирольская шляпа с петушиным пером, которую торговец отчего-то так и не потрудился снять. Длинное перо покачивалось от малейшего движения его головы, и эти беспорядочные плавные колебания отчего-то действовали на меня гипнотически.

– Что желаете? – продолжил хозяин. Он улыбался, как и полагалось торговцу, приступившему к обработке возможного покупателя, но улыбка его тоже была странной: одновременно и несколько паяснической, и невыразимо печальной.

– Простите, но, думаю, ничего, – ответил я на своем более чем посредственном немецком. – Но если вы не возражаете, я немного полистаю книги.

– Вы же не за тем пришли. – Хозяин склонил голову набок. Перо снова качнулось.

– А за чем, по-вашему? – Я ощутил раздражение. Пора было убираться, пока он не начал мне что-нибудь всучивать.

– Вам непросто изъясняться на немецком, я вижу, – сказал хозяин. – Давайте лучше перейдем на русский. – Последнюю фразу он произнес по-русски, безупречно чисто, без малейшего акцента, с петербургским грассированием – точно как говорил я сам.

Наверное, он из русских немцев, мельком подумалось мне.

– Вы пришли, потому что вам нужна помощь, – заключил торговец.

– Вы мне точно ничем не поможете, сударь, – отрезал я. Раздражение росло вместе с усталостью, кроме того, я уже одурел от жары, духоты, чада и этого проклятого завораживающего покачивания пера.

– Отчего же? Я-то как раз помогу. И никто вам не поможет, кроме меня.

– Послушайте…

– Владимир, да вы сядьте, в ногах правды нет. – Хозяин лавки указал на стул возле одной из книжных полок. – Но прежде снимите пальто, вам ведь жарко. Вешалка вон там.

– Так вы меня знаете…

Еще бы ему меня не знать, русскому (пусть и немцу), который интересуется литературой и торгует книгами. Наверняка где-то среди эмигрантских изданий в этой лавке сыскались бы и мои сборники.

– А вот с вами я не имею чести быть знакомым.

– Зовите меня… м-м-м… зовите Манфред.

– Вы немец, господин Манфред?

Торговец помолчал и снова склонил голову к плечу, будто прислушиваясь к себе.

– Я – немец?.. Пожалуй, да… Немец. Во всяком случае, на данном временном отрезке…

Создавалось впечатление, что человек этот был с большими странностями – впрочем, к странностям я, вращаясь в литературных кругах, давно привык, среди литераторов мне еще и не такие субъекты встречались.

– А ведь вы не любите немцев, Владимир.

Я стыдливо промолчал.

– Что ж вы так? Художник, а не видите, насколько прекрасна эта нация. Столько идеализма, столько романтизма, столько страсти и жажды реванша… Такое очаровательное чувство собственной неполноценности… Вы даже вообразить не сумеете, что тут начнется через какой-то десяток лет! О, что тут начнется!.. – Торговец запрокинул угловатое лицо и мечтательно прикрыл глаза. – Здесь будут зажжены факелы, от которых займется пожар на полмира… Это прекрасно. Неописуемо прекрасно. Обожаю немцев.

Точно – сумасшедший, решил я. И резко поднялся со стула.

– Сидите-сидите. – Торговец остановил меня жестом. – Вы правы: я отвлекся. Давайте-ка поговорим о вас, Владимир. Сейчас я расскажу, что вам следует сделать…

– Простите, мне пора, – сказал я, стараясь обойти его подальше.

– Признайтесь себе, что пока вы пишете на русском – мировая слава здесь, в эмиграции, вам не светит, – затараторил торговец, увещевающе взмахивая руками. – В лучшем случае – яркая вспышка, как у одного вашего соотечественника. Европе вскоре станет совершенно не до книг, европейцев будут терзать совсем иные, далекие от литературных страсти…

– Почему вы так уверены в этом? – мрачно спросил я. Торговец был полоумен, не оставалось сомнений, но в его бреде сквозила некая до оторопи жуткая логика. – И какое вам вообще дело до моей литературной славы?

– Я – последний рубеж. – Хозяин лавки развел руками, и на его лице вновь заиграла странная печальная улыбка. – Если я вам не помогу – то уже никто не поможет. Остальным до вас нет дела. Всем наплевать и на вас, и на ваши мечты. Там, – он ткнул пальцем вверх, – в особенности.

Мне припомнился ломкий от боли голос папиного друга в трубке, и бесконечная, как в кошмаре, где-то по ту сторону жизни, поездка в берлинскую филармонию, где прошел митинг с треклятой стрельбой, и как мама потом молча сидела на стуле в окружении хмурых друзей и знакомых моего отца (в залу с убитым полиция нас не пустила), а потом мама вдруг начала страшно, с подвываниями, даже не рыдать – кричать, никогда и ни от кого я не слышал таких криков…

– Я неверующий, – сказал я.

– Я тоже, – живо откликнулся торговец. – Давным-давно, давным-давно… И даже если бы я желал вам зла, в любом случае я совершу только благо.

– Господин Манфред, ну что вам от меня нужно? Вы мне все равно ничем не поможете.

– Да вы послушайте меня сначала. Смотрите: по-русски вам, с вашей целью, вашей мечтой, писать бесполезно. Посмертная слава среди потомков, я так полагаю, вас мало интересует. Вам нужно здесь и сейчас. Так вот – вы же в совершенстве владеете английским, вы по-английски научились читать раньше, чем по-русски, верно? Настоятельно советую вам выбрать для литературных трудов английский, потому как Европу вам в конце концов придется покинуть, вы ведь даже не представляете, что тут будет…

– Вы в своем уме? Зачем мне писать по-английски? – Я поперхнулся словами. – Я русский, я мыслю по-русски,