Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

и детей. Я никогда не отличался сочувствием – напротив, был замкнутым в себе и упивающимся собой эгоистом. Никогда не сострадал незнакомцам – ни женщинам, ни детям, – лицемерно полагая, что тем самым сохраняю душевные силы для творчества. Я вообще понятия раньше не имел, каково это. Тогда почему мне теперь было так тошно? Лишь потому, что я неотлучно следовал за почти-убийцей и совратителем и разделял его страх перед возможной ответственностью? Черт знает…

Я был уже уверен в том, что Манфред – или какие имена он носит на самом деле – попросту провел меня и жестоко посмеялся надо мной. Швырнул меня в литературный ад самого гнусного сюжета, где теперь я буду пребывать до скончания времен – или пока не сойду с ума, или покуда не погибну, не покончу с собой, если это здесь вообще осуществимо…

Неисчислимое множество раз я порывался бросить все и убраться отсюда. И всякий раз останавливал меня не только страх перед тем, что я отопру заветным ключом книжный шкаф, который приглядел в этом доме, и обнаружу в нем лишь глухую стенку. В равной мере я боялся, что в мое отсутствие мой омерзительный герой обстряпает все свои отвратнейшие дела.

И я решил убить его.

Кажется, в ящике своего письменного стола он хранил пистолет. Это было не точно. Увы, в этом мире меня зачастую посещало знание о деталях, относящихся к прошлому или будущему, но не к настоящему. Тем не менее я решил попытаться. Больше мне ничего не оставалось. Я сходил с ума от ненависти, гадливости, ужаса и безнадежности. Внешне столь безобидный труд – подбирать, огранять, сочетать между собой слова и укладывать их на бумагу, почти женское занятие, все равно что вышивка. И как же непереносимо оказалось находиться внутри того… пространства? вселенной?.. которая, как выяснилось, скрывается за стежками слов.

Одним злополучным утром я, после очередного рывка здешнего сумасшедшего времени, очнулся в его съемной комнате – пустой – и решил проверить, на месте ли пистолет (я и сам редкостный трус и сильно сомневался, что у меня хватило бы духу вот так сразу взять и выстрелить в человека). Из окна донесся шелест шин по гравию – мать девочки куда-то уезжала на автомобиле.

В этот миг ко мне пришло знание, что девочка в доме одна – точнее, наедине с моим проклятым персонажем. И, возможно, что-то непоправимое случится уже сегодня, уже сейчас.

Я быстро вышел в коридор, упиравшийся в лестничную площадку второго этажа, и едва не столкнулся с ним – с моим отвратительным героем, – спешащим куда-то из ванной, облаченным в бледную шелковую пижаму с узором на спине и оттого похожим на огромного паука. Спешил он – в следующий же миг понял я – в комнату девочки. И прежде чем я успел что-либо сообразить, у меня вырвалось по-русски:

– Стойте!..

Даже если он меня услышал, то – швейцарец по отцу, англичанин по матери – вряд ли понял, русского он никогда не изучал. Однако же остановился. Обернулся.

– Ни с места… – растерянно пробормотал я все еще по-русски.

– Вы кто такой? – спросил он на английском, с сильным испугом и яростным негодованием. – Откуда вы здесь?

Очевидно, заговорив с ним, я проявил себя – либо вообще в этом мире, либо только в его восприятии… Неважно. В любом случае все было кончено. Мой «золотой» сюжет, предназначенный с ветерком прокатить меня прямиком к литературной славе, с грохотом летел под откос. И я не чувствовал никакого сожаления. Почти…

– Не смейте ее трогать, – прошипел я все еще по-русски, забыв перейти на его язык – на тот язык, который должен был стать строительным материалом моего проклятущего несбывшегося романа.

Самое поразительное – этот человек, о котором я знал решительно все (в том числе то, что ему неоткуда было знать русский), – он меня понял.

На его красивом, загорелом, почти карикатурно мужественном лице отразился сверхъестественный ужас.

– Откуда вы… откуда… – забормотал он по-английски.

– Да я всё про тебя знаю, сукин ты сын, – понесло меня. – Похотливый мерзавец. Убирайся отсюда, убирайся из этого города, не то я обращусь в полицию. Ты и пальцем не тронешь ни ее, ни ее мать!

– Да я и не собирался, с чего вы взяли…

Тут он отшатнулся, его лицо выразило ужас воистину запредельный, хотя казалось, больше было некуда.

– Так вот как ты выглядишь, – с жутким мертвенным спокойствием сказал он. – С детства я знал, что кто-то наблюдает за мной. Тот, кто меня ненавидит, презирает. И я всегда ненавидел и презирал сам себя. Знал бы ты, как я тебя ненавижу. Ты, ублюдок, мне всю жизнь изломал…

Наш безумный разговор не мог не привлечь внимания девочки, что находилась в комнате неподалеку. Она выглянула на лестничную площадку. Белая майка, белые трусики, подстриженные волнистые русые волосы. Прозрачные серые глаза. Она была красива. И увы, далеко, далеко не невинна. Даже я всегда задерживал на ней взгляд, завороженный сочетанием ее ясной солнечной детскости и некой тончайшей испорченности…

– Лола, беги! – крикнул я ей, все еще по-русски, и она в панике отскочила – тоже поняла меня?.. – Беги прочь отсюда, беги к матери и не возвращайтесь сюда! – прибавил я по-английски, и тут мой проклятый герой схватил шаткий столик у стены (по всему дому было полно подобной бестолковой мебели) и с размаху обрушил мне на голову.

Я успел поднять руки, и удар пришелся по ним. Я свалился на пол и едва успел увернуться от нового удара. Столик с грохотом разлетелся на части. Мой чудовищный персонаж – высоченный мужчина, гораздо шире меня в плечах и сильнее, к тому же разъяренный неодолимо, как загнанное в угол большое животное, – схватил ножку от стола и принялся избивать меня ею – по плечам, по голове, по лицу, куда придется. Я едва сумел подняться, чтобы отбежать в его комнату.

– Как же я тебя ненавижу! – выкрикивал он. – Наконец-то я от тебя избавлюсь!

Мы закружили возле письменного стола. Мельком я заметил в окне, как девочка, по-прежнему не одетая, в майке и трусиках, бежит к соседнему дому – очевидно, за помощью.

И тут я вспомнил о пистолете. Где он там лежит?.. В верхнем ящике?..

Мы сделали еще один круг. Улучив момент, я рванул на себя ящик – оружие было на месте. Я схватил его, сдвинул предохранитель.

– А ну, стоять! – заорал я.

Какой тут жанр-то был, у этого чертова романа, драма, что ли, – некстати мелькнуло посреди скачущих, рваных мыслей. А теперь,