Самая страшная книга. Пепельная тетрадь - Оксана Ветловская

Я пусто, бессмысленно уставился на него, сидя на краю кровати. Подумал – с диким эхом так и не прозвучавшего срывающегося внутреннего воя, – что мог бы попросить у Манфреда не всю эту гадостную возмутительную чушь, а вернуть отца, вернуть отца… О чем я, эгоист, только думал там, в лавке?.. Мои руки машинально подняли ключ, положили на край стола. И наконец-то я упал на подушку и провалился в сон, черный и золотой, солнечный и кровавый, с белым песком, лиловыми тенями от скал, зарослями тонких нервных мимоз, где от меня тщетно пытались укрыться влюбленные дети, со скитаниями по чужой стране, с невыносимой светлоглазой девочкой, с безнадежностью и отчаянием…

По пробуждении я первым делом посмотрел на стол. Ключ лежал на месте.

В последующие дни я несколько раз пытался от него избавиться – и всякий раз он ко мне возвращался. Я находил его то в кармане, то в кошельке, то посреди своих рукописей. Тот, кто при встрече со мной назвался Манфредом, не обманул: теперь этот ключ, заветный ключ к заветному сюжету, всегда будет при мне.

Я не раз истово клялся себе, что никогда не воспользуюсь им больше. Я – словесный ювелир, редкое и мало кому нужное создание, мое дело – гранить слова, и никакая, даже самая оглушительная и самая вековечная, слава не стоит того, чтобы буквальнейшим образом прожить жизнь в чужом пугающем мире, в чужих страстях, чужом горе, чужом ужасе, быть свидетелем и соучастником любых грязнейших преступлений, жить всем тем же, чем живет самый гнусный из негодяев, и вместе с тем суметь сострадать ему настолько, чтобы пройти с ним путь до конца.

Никакая слава не стоит того. Но это и есть цена шедевра.

Долгие годы я потрачу на то, чтобы взрастить в себе живое чувство, напишу множество прозаических вещей, сначала по-русски, затем по-английски. И когда-нибудь, вероятно уже пожилым, много чего повидавшим человеком, я снова возьму этот маленький ключ и поверну его в замочной скважине большого книжного шкафа, чтобы пройти свой сюжет до конца – со всепринимающим вниманием, с искренним состраданием, с простой человеческой мудростью. Не ради славы, нет. Просто чтобы написать шедевр.

Возможно, после этого я получу все то, о чем мечтал когда-то, и получу в избытке. И затем буду писать что пожелаю… но беспрестанно буду оглядываться на свой шедевр. Ибо ничего после него у меня не останется, кроме огранки слов, а то, что болело долгие годы и что так невыносимо мучило меня в моем запредельном путешествии, – на месте того в душе моей останется лишь темная невосполнимая пустота. Ведь именно это (чего, как я опрометчиво думал, у меня вовсе нет) я должен буду отдать в обмен на свою славу, по условию моего договора.

Отдать тому, кто с недавних пор зачем-то умеет сочувствовать.

Отдел особого хранения

Вот не могла Зоя спокойно пройти мимо никому не нужных, забытых или, чего доброго, выброшенных на помойку книг. В пригородной электричке, покуда ехали с матерью из дачного поселка в город, Зоя успевала выхватить взглядом оставленный кем-то на соседней скамье цветастый покет с одноразовым детективом. Утром, проходя мимо мусорных баков во дворе, останавливалась, если замечала на вершине кучи хлама несколько потертых коленкоровых обложек. В университете вдумчиво перебирала книги на раздачу, выложенные на специальных полках в коридоре, – называлось это модным словом «буккроссинг».

Зоя забирала домой всё: и совершенно не нужный ей дешевый детектив, и перестроечного Набокова из мусорки (хотя именно таких изданий в домашней библиотеке было уже три штуки, считая купленное бабушкой на волне интереса ко всему ранее запретному, в те самые, перестроечные времена). А с полупустых полок, над которыми скотчем был приклеен синеватый прямоугольник распечатки «Книги в дар», Зоя забирала самых безнадежных, точно никому не нужных подкидышей – устаревшие учебники по литературоведению и допотопные справочники.

Все это сомнительное богатство Зоя относила домой и бережно складывала на пол вдоль стен – в шкафах уже недоставало места. Что-то пристраивала в библиотеки. Если для библиотек – районной, областной или университетской – книга не представляла интереса, то Зоя возвращала ее в стопку, аккуратную, но высоченную и опасно кренящуюся под собственным весом. Такие стопки высились даже в коридоре.

Училась Зоя, разумеется, на филолога. А как иначе, когда вся ее жизнь проходила в окружении книг, с книгами в руках, внутри книг.

Огромную домашнюю библиотеку начала собирать еще бабушка, «интеллигент в первом поколении», как она любила себя называть, деревенская девчонка, поступившая в университет и вышедшая замуж за горожанина. Не то чтобы бабушка особенно любила читать, просто дома у образованного человека, в ее представлении, должно быть много книг, лучше всего солидной классики. Именно бабушка заполонила квартиру собраниями сочинений Пушкина, Чехова, Горького… Эти ряды одинаковых, будто облаченных в униформу, черно-зеленых томов монолитными парадными шеренгами стояли за стеклами шкафа в гостиной и не доставались почти никогда – а если все-таки надобились сначала дочери, потом внучке для учебы, то извлекались с превеликим трудом, по несколько за раз, потому что их обложки из кожзама за многие годы склеивались между собой и разлеплялись с изрядным усилием и липким треском.

Мать продолжала скупать книги по сложившейся в семье традиции, выбирая уже не столько престижные «интеллигентские» томики, столько то, что однажды гипотетически может пригодиться. Так в домашнюю библиотеку хлынул поток книг с рецептами на все случаи жизни, любопытно-бестолковых сборников типа «Займи свой досуг» и различных справочников относительно всего на свете – от поклейки обоев до траволечения.

Позже монументальная классика и непритязательный позднесоветский быт, представленные в книгах, стали разбавляться разнокнижьем девяностых – от наспех переведенных триллеров до мутной эзотерики. А затем к пополнению домашней библиотеки подключилась Зоя, и книжные стеллажи запестрели яркими томиками – порталами в фэнтезийные миры. Выросшая в океане книг, с трех лет получавшая в качестве подарков только книги, Зоя, собственно, ничего иного и не умела в жизни, кроме как читать.

Любые человеческие взаимоотношения казались ей блеклой копией книжных страстей, а сама она представлялась себе одной из бесчисленных литературных героинь с книжкой в руках – о, все эти Татьяны, Сонечки, Антуанетточки, они Зое были будто семья, их Зоя понимала лучше всего – ведь в мире нет ничего более настоящего, чем