Ночь на Ивана Купалу - Виктория Сталь

Он попытался ухватиться за торчащий из трясины корявый корень, но пальцы соскользнули — поверхность была покрыта склизкой тиной. Паника ледяной волной накрыла его, заставив сердце бешено колотиться о рёбра.

Он не знал, что делать. Вокруг только болото, только эта жуткая, бездонная трясина, которая шептала ему, обволакивала, убаюкивала…

— Ну что, человечек? - раздался над ухом шипящий голос, от которого по спине пробежали ледяные иголки. — Уже не так рвёшься вперёд?

Максим поднял взгляд. Кикимора парила над болотом, едва касаясь поверхности своими босыми, покрытыми чешуёй ногами. Её жёлтые глаза светились в полумраке, как два гнилушечных огонька, а губы растягивались в издевательской улыбке.

— Ты думал, что сможешь просто взять и уйти? - она наклонила голову, и водоросли в её волосах зашевелились, словно живые. — Думал, что найдёшь её? О, как же ты наивен…

Она сделала плавный шаг по поверхности болота, не погружаясь ни на миллиметр, и оказалась прямо перед ним. Её лицо было в каких-то сантиметрах от его лица — Максим чувствовал смрадное дыхание, пахнущее тиной и разложением.

— Ты уже почти мой, - прошептала она, проводя длинным, острым ногтем по его щеке. — Скоро станешь частью этого места. Как многие до тебя…

Максим попытался отшатнуться, но болото лишь крепче сжало его в своих объятиях. Он чувствовал, как холод проникает в кости, как силы уходят с каждым мгновением.

«Это конец…» - мысль была спокойной, почти равнодушной.

Но тут Кикимора рассмеялась — звук был похож на треск ломающихся веток и бульканье болотной жижи одновременно.

— И вообще-то эта девица не твоя, - её голос стал тише, вкрадчивее. — Зачем бежишь за ней? А я тебе что, не нравлюсь?

Она наклонилась ещё ближе, и Максим увидел в её глазах отблески чего-то древнего, безжалостного — той силы, что веками питалась чужими страхами и отчаянием.

— Посмотри на меня, - прошипела она. — Разве я не прекрасна? Разве не достойна твоей любви?

Её пальцы скользнули по его шее, оставляя за собой ледяной след. Максим попытался отвернуться, но её хватка была железной.

— Ты мог бы остаться со мной, - продолжала она, и в её голосе зазвучали почти нежные нотки. — Мы бы жили здесь, в моём царстве. Ты бы стал моим королём… моим вечным спутником…

Болото поднималось всё выше — теперь оно достигло груди. Максим чувствовал, как лёгкие сжимаются от нехватки воздуха, как сознание начинает плыть. Перед глазами мелькали обрывки воспоминаний: смех Сони, её улыбка, её голос…

«Нет. Я не сдамся».

Эта мысль, слабая, но упрямая, вспыхнула в его сознании, как последний уголёк. Он сжал кулаки, пытаясь собрать остатки воли.

Кикимора заметила перемену в его взгляде и нахмурилась. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул гнев.

— Что, опять сопротивляешься? - её голос зазвучал резче, пронзительнее. — Ну уж нет, человечек. Ты уже мой. Ты уже часть болота…

Она взмахнула рукой, и из трясины поднялись десятки тонких, извивающихся корней. Они оплели Максима, прижимая его к поверхности, заставляя погрузиться ещё глубже.

— Отпусти… - прошептал он, но слова растворились в бульканье воды.

— Тише, тише, - Кикимора наклонилась к его уху. — Скоро всё закончится. Ты забудешь её. Забудешь друзей. Забудешь прежнюю жизнь. Забудешь всё… Посмотри, как здесь хорошо.

Тьма пульсировала вокруг, словно живое существо — густая, вязкая, пропитанная шёпотом невидимых голосов. Болотная жижа медленно, но неумолимо поднималась, обнимая Максима ледяными пальцами, выжимая из него последние крохи тепла и воли. Воздух дрожал от едва уловимого мерцания — то ли гнилушечные огоньки, то ли призрачные блики, пляшущие на границе зрения.

Кикимора нависла над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное — плавало в полумраке, как отражение в мутной воде. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками сверкали холодным, нечеловеческим светом. Волосы‑водоросли колыхались, будто в невидимом течении, а тонкие губы, растянутые в усмешке, обнажали мелкие, острые зубы.

Максим с трудом приподнял голову. Каждый вдох давался через силу — воздух был густым, как сироп, и пах разложением. В висках стучало, мысли путались, но горячая ярость пробивалась сквозь пелену отчаяния.

— Что ты такое?! - его голос прозвучал хрипло, но громко, разрывая вязкую тишину. — У меня что, блять, галлюцинации?! Что тебе надо, тварь?!

Кикимора замерла. Её улыбка дрогнула, а в глазах вспыхнул ледяной огонь. На мгновение в её облике проступила настоящая сущность — не просто лесной дух, а нечто древнее, злое, питающееся страхом и болью.

— Ох, как грубо… - прошипела она, и её голос стал ниже, глубже, будто из‑под земли. — А ведь я могла быть доброй…

Резким, почти неуловимым движением она выбросила вперёд руку. Острые, как иглы, ногти царапнули его щёку — боль вспыхнула яркой искрой, и по коже потекла тёплая струйка крови.

— Ваш дружок подарил вас на блюдечке, - её губы скривились в ядовитой усмешке.

Максим стиснул зубы. Боль отрезвила его, вырвала из вязкого омута отчаяния.

— Сука… Какой дружок?! - выдохнул он, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице.

Кикимора наклонилась ближе, её дыхание — холодное, с привкусом тины — коснулось его лица.

— Ну тот, который музыкант, - прошептала она, и в её голосе звучала насмешка.

В голове Максима что‑то щёлкнуло. Образ вспыхнул, как молния: Мишаня, его старый приятель, гитарист.

— Кто?! Мишаня?! - выкрикнул он, не веря своим ушам.

Кикимора рассмеялась. Её глаза вспыхнули алым, а лицо на мгновение исказилось, став почти звериным.

— Он провёл обряд, - прошипела она, растягивая слова, словно наслаждаясь его замешательством.

Максим рванулся вперёд, несмотря на сковывающую его трясину. Гнев вскипал в нём, разгоняя холод и туман.

— Какой, блять, обряд, сука?! - его крик разорвал ночную тишину, отразился от тёмных стволов, затерялся в гуле ветра.

Кикимора откинула голову назад, и её смех стал громче, пронзительнее.