Ночь на Ивана Купалу - Виктория Сталь

Она взмахнула руками, и вокруг них закружились клочья тумана, принимая очертания призрачных фигур — то ли теней, то ли забытых душ, застрявших в этом месте навсегда.

— Цветок папоротника, глупый, - она наклонилась к его уху, и её шёпот пробрал до костей. — Он отдал тебя лесу. Отдал мне.

Атмосфера сгустилась до предела. Воздух дрожал от невидимой энергии, от древнего, первобытного зла, пробудившегося в этих топях. Болото вокруг зашевелилось — из воды показались искривлённые ветви, похожие на руки, тянущиеся к Максиму. Свет погас, оставив лишь два жёлтых глаза Кикиморы, горящих в темноте, как угли.

Максим почувствовал, как страх снова сжимает сердце, но теперь к нему примешивалась ярость — горячая, жгучая, не оставляющая места для сомнений.

— Ты врёшь… - прошептал он, сжимая кулаки. — Мишаня не мог…

Кикимора улыбнулась — на этот раз по‑настоящему, без тени насмешки. Её лицо стало почти красивым, но в этой красоте было что‑то неправильное, что‑то, от чего кровь стыла в жилах.

— О, он мог. И сделал. Теперь ты мой.

Болотная жижа поднялась уже до самого горла. Холодная, вязкая тьма обволакивала шею, сдавливала дыхательные пути, проникала в ноздри едким запахом тины и разложения. Каждый вдох давался с нечеловеческим усилием — воздух прорывался сквозь густую плёнку, оставляя во рту привкус ила и отчаяния.

Кикимора склонилась над ним, её лицо — бледное, почти прозрачное в призрачном свете — выражало скуку. Она устало зевнула, обнажив мелкие, острые зубы, и протянула лениво, с напускной нежностью:

— Ты меня утомил своими разговорами. Тебе пора, мой милый.

Её пальцы, холодные как лёд, коснулись его лба, и Максим почувствовал, как последние остатки тепла покидают тело. Он попытался шевельнуть рукой, но болото уже полностью сковало его, превратив в безвольную куклу в объятиях трясины.

В этот миг, когда лёгкие горели от нехватки воздуха, а сознание начало меркнуть, в его голове вспыхнула она.

Соня.

Яркая, живая, настоящая. Её улыбка — как луч солнца сквозь тучи. Её глаза — тёплые, полные любви и тревоги. Она стояла перед ним, протягивая руку, будто хотела вытащить из этой бездны. Он видел каждую мелочь: завиток волос, упавший на лоб, лёгкую морщинку у глаза, когда она улыбалась…

Одинокая слеза скатилась по его щеке, оставив на грязной коже чистую дорожку. Он собрал последние крохи сил, последние искры сознания — и выдохнул, едва слышно, но с бесконечной тоской:

— Соня…

И в этот момент он понял, что всё это время он любилеё. И толькоеё.

И тут же болото сомкнулось над ним окончательно.

Тёмная жижа накрыла его с головой, поглотила без остатка. Поверхность трясины вздрогнула, пошла кругами, а затем успокоилась, словно ничего и не было. Лишь редкие пузыри поднялись кверху, да лёгкий всплеск нарушил тишину, будто лес сделал глубокий, удовлетворённый вдох.

На мгновение всё замерло.

Затем Кикимора запрокинула голову и рассмеялась.

Её смех — пронзительный, истеричный, полный безумного восторга — разнёсся по лесу, отражаясь от стволов, пугая ночных птиц. Он был похож на треск ломающихся веток, на бульканье болотной жижи, на стоны забытых душ. Она хохотала, хлопая в ладоши, её волосы‑водоросли метались из стороны в сторону, а глаза сверкали, как два безумных светлячка.

Наконец, она утихла, тяжело дыша, и обвела взглядом спокойную поверхность болота. Её губы растянулись в довольной, хищной улыбке.

— Давно так не веселилась, - прошептала она, проводя пальцем по кромке воды. — Жаль, что придётся ждать целый год, чтобы снова поиздеваться над людишками.

Она сделала шаг назад, и её фигура начала растворяться в тумане. Лишь голос, шипящий и торжествующий, ещё звучал в воздухе:

— Но ничего… следующий будет ещё интереснее. Лес всегда голоден.

Тишина опустилась на болото, густая и безмолвная. Лишь где‑то вдали, в глубине леса, раздался крик:

— Максим!

Глава 14. Соня

Соня резко распахнула глаза. Несколько секунд она лежала неподвижно, пытаясь сообразить, где находится. Вокруг — кромешная тьма. Ни проблеска света, ни отблеска луны, ни даже далёкого мерцания звёзд. Только плотная, осязаемая чернота, давящая на веки.

Она провела ладонями по лицу, растирая сонную пелену, и тихо прошептала:

— Максим… Ты где?

Тишина. Тяжёлая, вязкая, будто пропитанная смолой. Ни шороха, ни дыхания, ни малейшего движения воздуха.

— Максим! - повторила она громче, и собственный голос показался чужим — хриплым, надтреснутым, будто она не говорила много дней.

Руки дрожали. Соня приподнялась на локтях, ощупывая пространство вокруг. Под пальцами — колючая хвоя, влажный мох, острые края опавших веток.

Она села, обхватив себя руками. Сердце забилось быстрее, отсчитывая тревожные удары.

— Максим?! - крик вырвался громче, чем она хотела, и тут же растворился в безмолвии ночи.

Соня начала шарить руками по земле, двигаясь вперёд на ощупь. Пальцы натыкались на коряги, скользкие от росы листья, холодные комья земли. Каждый шорох заставлял её вздрагивать — то ли это ветер шелестит в кронах, то ли что‑то другое крадётся в темноте.

Лес жил своей ночной жизнью. Где‑то вдали — протяжный скрип дерева, будто старый великан потягивается во сне. Потом — тихий треск ветки, слишком отчётливый, слишком близкий. Она замерла, прислушиваясь. В ушах стучала кровь.

— Максим, если это шутка… - её голос дрогнул. — Пожалуйста, отзовись…

Но ответом была лишь тишина, а затем — новый звук. Что‑то шуршало в листве, медленно, размеренно, будто кто‑то перебирал пальцами сухие листья. Соня втянула воздух, пытаясь унять дрожь.

— Кто здесь?!

Никого. Или… кто‑то есть?

Она поползла вперёд, опираясь на ладони, ощупывая каждый сантиметр пути. Ветки цеплялись за одежду, царапали кожу. Холод пробирался под футболку, но страх был сильнее.

— Максим! Я не вижу… Я не понимаю, где ты… - её шёпот срывался на всхлип.

Вдруг рука наткнулась на что‑то мягкое. Она вздрогнула, отдёрнула пальцы, но потом осторожно коснулась снова. Ткань. Рюкзак…

— Максим?!