Вечерние волки - Елена Булганова

Меня словно льдом сковало от нахлынувшего ужаса: да, все могло быть именно так, и побег Ники просто часть сценария, итог которого – наша гибель.

Приоткрылась дверь в трапезную, заглянула голова в платке, звонкий молодой голос позвал:

– Кир, тебя батюшка кличет!

Оленин тут же подскочил на ноги:

– Я ненадолго, ребята.

– Да мы тоже пойдем, в городе полно работы, – начал привставать и Володя.

– Да, понимаю, жаль, не могу вам там помочь…

– Ты тут на своем посту, – отрезал Тобольцев с каким-то особым чувством. И протянул Кириллу руку. Я подумала, что, если выпутаемся, эти двое точно станут отличными друзьями. Кирилл руку пожал, но сказал твердо:

– Только не своим ходом, сейчас попрошу вас подвезти. Ждите здесь или на улице, ладно?

И заспешил к выходу. Мы тоже вышли за ним следом, и, едва поднялись по трем ступенькам наверх, Володя спросил:

– Ну, покажешь?

– Что? – опешила я. – А, поняла. Пошли.

Я провела его в тот самый дальний от храма угол ограды, где мокла под дождем древняя стена, чернел крест и белел надгробный камень. Тобольцев сперва подошел к кресту, оглядел его, а потом сделал шаг в сторону и застыл над надгробием. Прошла минута, а он все стоял, и мне захотелось сентиментально разреветься. Именно так я всегда себе и представляла настоящую любовь: когда важно и дорого все, что связано с любимым человеком, даже если это могила прапрабабушки, умершей ровно сто лет назад.

Снова, как в тот раз, не пойми откуда возник Нерон, уже заново перевязанный, но не зарычал, а сел и прижался кудлатым боком к моей ноге. Затем легкий шорох за спиной – и появился Кирилл.

– Сергей Иванович сейчас поедет в город по делам и вас заодно отвезет. Минутку еще подождете?

– Заметано, – не оборачиваясь, сказал Володя. А Кирилл негромко обратился ко мне:

– Савватия, можно с тобой поговорить?

Меня, конечно, тут же снова бросило в жар, но я пошла за ним следом. На половине пути между церковью и оградой молодые елочки росли квадратом, образуя нечто вроде беседки. Оленин отвел рукой колючие ветки, пропуская меня – и мы оказались в укрытии.

– Прости, Савватия. Глупо вышло, – сказал он, не глядя на меня.

– Ты о чем это?

– О том, что мое признание прозвучало так не вовремя и неуместно.

– А ты планировал признаться мне в какой-то другой обстановке? – от смущения ляпнула я.

Парень улыбнулся, виновато развел руками:

– Вообще-то нет. Смысл ставить тебя в неловкое положение?

– Да я и так все знала!

– Догадалась? – Наконец Кирилл глянул на меня, и мне почудилась в его глазах вроде как искорка надежды.

– Лилька подсказала…

Оленин понимающе кивнул и вновь стал смотреть себе под ноги:

– Даже не сомневался, что она давно все просекла. В общем, прости. И я побежал, вечером попробую дозвониться до вас, у нас тут телефон в подсобке…

Он снова отвел ветки рукой, давая мне пройти, но – я не двинулась с места. Мне не хотелось уходить, а хотелось вот так стоять и разговаривать с ним. Или посидеть в трапезной, или побродить под редким дождиком вокруг церкви.

– Подожди! – я сама не заметила, как вырвалось это слово. – Есть еще полминутки?

– Конечно, – в голосе Кирилла явно сквозило недоумение. Неужели он настолько уверен, что совсем не интересен мне?

– Можешь меня поцеловать? – попросила я.

Оленин моргнул и задал вполне логичный вопрос:

– Зачем?

– Да, прости, глупая просьба… наверно, здесь и нельзя, у храма…

– Можно, вообще-то. – О, теперь он улыбается.

– Просто я в последний раз целовалась на школьном выпускном, и это было глупо и противно. И я даже не уверена, что было с тем, на кого я думаю. А вчера меня целовали против моей воли, что, сам понимаешь, оказалось в разы хуже. Вот так и помру с отвращением к этому делу.

Последняя фраза была сказана зря, судя по тому, как побелел Кирилл, только разбитая скула осталась багровой. И я даже не уловила, как он так быстро оказался совсем рядом, сжал мои плечи едва ли не до хруста, прошептал:

– Не говори так, даже в шутку, не надо. Я все сделаю, чтобы спасти тебя.

И поцеловал так, что у меня на миг остановилось дыхание. А потом сразу отстранился, пробормотал:

– Машина уже подъехала, идите.

И первым исчез за деревьями.

Поначалу ехали молча, даже Сергей Иванович явно сдал, а, возможно, у него что-то плохое произошло, потому что вел машину молча. Или, скорее, причина была в женщине в траурном одеянии, которая еще раньше нас уселась рядом с водителем, застывшая и безучастная. Мы с Володей устроились сзади, каждый смотрел в свое окно. А вот думали, как оказалось, об одном, потому что, когда уже шли по дороге между домами к нашему институту, Володя вдруг поймал меня за запястье, притянул поближе и спросил:

– Сав, ты вот как считаешь? Если бы тебе прямо сейчас предложили выбрать, пожертвовать собой ради города – или выжить, но город и все в нем погибнут… Ты как бы тогда?..

Я выдержала паузу, будто обдумывала его слова, хотя ответ был готов:

– Не знаю. Еще пару дней назад сказала бы, что спасала бы город, а теперь не скажу, вранье выйдет. Мне никогда еще так не хотелось жить, как сейчас. Вот говорят, что дети и подростки быстро взрослеют, когда приходит беда. А я вроде как наоборот, ощущаю себя все младше и младше. Возвращается детская радость и новизна всего вокруг. Ужасно хочется наслаждаться каждым днем, любить тех, кто любит тебя, а не выдумывать какие-то африканские страсти. Вот только не понимаю, что я раньше-то делала? Почему такое чувство, будто еще ни дня не жила?

Захотелось порыдать вволю, но нельзя было себе позволить – мы уже почти входили в институт.

– Понимаю тебя, – сказал Тобольцев, дружески положил руку на плечо. – Вот те же самые ощущения. Интересно только, если останемся живы, изменится ли что-то? Через двадцать лет отыщем в памяти прожитый по полной денек?

– Да наверняка! Если останемся…

В институтское здание нам пришлось долго ломиться: вахтерша тетя Фиделия открыла только после того, как мы подошли снаружи к окошку вахтерской, четко назвали свои имена и курсы, а еще фамилию проректора (хорошо, Володя ее знал). Только после этого дверь осторожно приоткрылась, мы протиснулись внутрь и едва не споткнулись о собачьи туши, вольготно раскинувшиеся по всему вестибюлю.

В гардеробной висела пара десятков курток и плащей – и Володя изумленно присвистнул:

– Вообще-то почти все должны