Лес заблудших душ - Дин Кунц

43

Идут безликие люди

Во сне Вида стоит у себя во дворе с арбалетом и пускает болты в луну, чтобы напомнить ей: она должна верно освещать ей путь своим полным диском даже тогда, когда для всех остальных уже убывает до тончайшей улыбки Чеширского кота. Она взводит тетиву, фиксирует её, вкладывает в ложе новый болт и целится высоко-высоко, чтобы слегка испестрить лунную поверхность напоминанием о своей неизменной любви и власти. Но когда она нажимает на спуск, выпущенный болт летит далеко не до цели и оказывается необычным фейерверком: вместо сверкающих вертушек и фонтанов металлических искр он рассыпает по небу сотни маленьких лун — от апельсина до дыни величиной. Эти шары не гаснут, как гаснут обычные фейерверки. Они нисходят в сияющем великолепии, ударяются о лужайку и, отскочив, превращаются в серебристо-серых волков и начинают гарцевать. Мгновение красоты и восторга сменяется острой тревогой — не потому, что волки хотят причинить ей зло, а потому, что некоторые из этих маленьких лун превращаются не в волков, а в людей без лиц, в тех самых, что сговорились убить Хосе Ночелобо. Они пришли убить и её.

Она выныривает из сна, вскакивает с постели и встаёт на ноги с той мгновенной бодростью, с какой пожарный откликается на тревожный звонок. Это был не просто сон; это была тревога. Хотя она и не ждала беды раньше позднего утра понедельника, а может, и вовсе до вторника или среды, всё же спала в той одежде, которая нужна ей для долгого перехода в горы. Она включает лампу. Походные ботинки стоят у кровати. Она садится, надевает их и зашнуровывает.

Пистолет, который она забрала у Нэша Дикона, лежит на тумбочке, рядом — кобура, в которой он его носил. Она продевает кобуру на ремень и вкладывает в неё пистолет.

Сколько человек идёт, она предвидеть не может. Она уверена лишь в том, что это не один и не двое. Она не знает, что с ней будет, знает только, что смертна и что шансы выжить невелики, а победить — ещё меньше. Ей страшно; и было бы глупо не бояться, но она не позволит страху овладеть собой.

Из шкафа она достаёт непромокаемую кожаную куртку с флисовой подкладкой и просовывает руки в рукава. Даже в это время года в горах по ночам может быть холодно. Рюкзак она приготовила ещё накануне — он легче тех, что она носила в лес вчера, около пятнадцати фунтов снаряжения, включая запас еды на два дня; она забрасывает его на плечи и затягивает ремни. С полки берёт мощный бинокль и вешает его на шею.

Сложенный листок бумаги лежит в кармане джинсов, куда она сунула его перед сном. Она вынимает его, разворачивает и читает слова, которые давно ставят её в тупик.

… две луны дух солнца под дымящейся рекой …

Она складывает листок и возвращает его в карман.

Погасив лампу, она при свете фонаря идёт к задней двери, выходит из дома, который был её домом двадцать три года, и запирает ригельные замки на ключ. До восхода солнца ещё несколько часов, а луна стоит высоко в небе, изрытая ударами, которые, быть может, предвещают судьбу Земли.

Она сворачивает прочь от многоцелевого сарая, где стоит старый пикап Ford, и входит в лес с западного края луга. За первой линией деревьев она садится на каменную плиту, окаймлённую многоножкой — папоротником, поднимающимся из корневищ с запахом лакрицы. Она смотрит, ждёт и гадает.

Она думает: Смилуйся над теми, кто любит и разлучён, над одинокими, над скорбящими, над боящимися, над всеми малыми животными, что проживают свою жизнь как добыча.

44

Люди, не отбрасывающие теней

В первый час после полуночи, обсуждая вопросы огромной важности по пути из городка Кеттлтон к дому, где, по всей видимости, исчез шериф Нэш Дикон, Гален Вектор сидит рядом с водителем, а большой пикап Ford F-150 ведёт Фрэнк Тротт.

На заднем сиденье удлинённой кабины молчат Монгер и Рэкман, потому что говорить — не их роль. Они подобны големам: такие же грузные, с тупыми лицами, словно люди, вылепленные из глины и оживлённые бездушной жизнью; в их показном безразличии к миру есть что-то сверхъестественное, а поручено им не более чем охранять интересы преступного семейства и жестоко мстить.

— Видать, эта девка — нечто особенное, — говорит Тротт.

— Это ты к чему?

— Четверо мужиков нужны, чтоб с ней справиться?

— У нас есть причины полагать, что, может, да.

— Она что, ведьма какая?

Почему он спрашивает, не ведьма ли она, Вектору непонятно.

— С чего ты взял, что она ведьма?

— А ежели не ведьма, как она заставляет взрослых мужиков исчезать?

— Наверное, почти так же, как это не раз делали мы.

— У неё не те мускулы, что у нас.

— Иногда мозги побеждают мускулы.

Фрэнк Тротт и слышать об этом не хочет.

— Ни разу такого не видал. Хоть с мозгами, хоть без — она всего лишь баба.

— Не просто баба.

— А чем она такая особенная?

— Ты её никогда не видел?

— Не припомню.

— Увидел бы — запомнил.

— И чем она может быть особенная, если трахалась с таким, как Ночелобо?

— Насколько я могу судить, у них была чистая, настоящая любовь.

— Слыхал, что такое бывает, да только сам ни разу не видывал.

— Не вздумай считать её доступной дурочкой.

— То есть она и не баба вовсе, что ли?

— Фрэнк, тебе ещё повезло, что какая-нибудь порядочная женщина до сих пор не всадила в тебя нож — из принципа.

За чертой города окружная дорога пустынна, чёрная лента, разматывающаяся по залитой луной земле. Отсутствие машин в такой час — дело обычное, но что-то в том, как одинокое шоссе катится по волнистому дну долины, то исчезая, то появляясь вновь, тревожит Галена Вектора, хотя раньше никогда не тревожило.

— И как нам эту суку ломать, чтобы узнать, что она сделала и что знает? — спрашивает Тротт.

— Делай всё, что потребуется.

— Без ограничений?

— Вообще без. Слишком многое поставлено на карту.

— Будь тут только ты да я, я бы сказал: давай сперва как следует попользуемся этой девкой, а уж потом будем её ломать. Но мне вовсе неохота видеть,