Мимик - Александр Науменко

class="p1">Сигаретный дым, которого в воздухе оставалось лёгкое облачко, вдруг качнулся. Не от ветра, так как ветра на станции не было. Облачко дыма потянулось в сторону тоннеля, как будто что-то втягивало воздух, и я увидел, как мелкий мусор на краю платформы, обрывок билета, фантик от конфеты, тоже едва заметно сдвинулся к чёрному зеву перегона. Как будто тоннель вдохнул.

— Что это?

Он не ответил. Поднял с кряхтением сигарету, затянулся, затушил о подошву ботинка.

— Пойдём посмотрим, — произнёс он.

— Ты серьёзно?

— А что делать? Мы обходчики. Обнаружили аномалию на участке. Нужно проверить.

— Ты серьёзно, не шутишь? Хочешь идти туда?

— Пошли.

В его голосе звучала та жёсткая, вымученная деловитость, которую люди надевают, как бронежилет, когда им по-настоящему не по себе. Митрич боялся. Я видел это по тому, как он сглатывал, как двигались желваки на его скулах, как он перехватил фонарь двумя руками, хотя обычно держал его небрежно, одной. Но он шёл. Двадцать три года в метро. Привычка делать своё дело сильнее страха.

— Это плохая идея. Обычно в фильмах…

— То в фильмах, а у нас не кино, — перебил он меня.

Мы спустились на путь. Митрич впереди, я за ним, на расстоянии вытянутой руки. Лучи наших фонарей скрестились перед нами и упёрлись в глотку тоннеля.

Тоннель выглядел так же, как час назад, когда мы по нему шли. Те же тюбинги, те же кабели, те же жёлтые пикетные отметки. Те же капли, падающие с потолка. Ничего нового. Ничего необычного.

И всё-таки он изменился. Я не мог сказать, что именно стало другим, но ощущение пространства сдвинулось. Тоннель казался у́же, чем раньше, и длиннее, и стены как будто чуть-чуть сдвинулись. Не физически, а ментально, в восприятии. Как будто кто-то взял знакомую картину и перерисовал её заново, точно, скрупулёзно, но с микроскопическими ошибками, которые глаз фиксирует, а мозг не может описать.

— Митрич, — позвал я шёпотом.

— Чего?

— Как думаешь, что это? Бомж? Может, кто-то забрался?

— Бомж так не орёт. Да и откуда ему тут взяться. Решётки на вентшахтах, двери под замком.

— А если из перехода? Через аварийный выход?

— Они опечатаны. Нет, Вася, это не бомж.

— А кто тогда?

Он не ответил. Мы прошли ещё метров тридцать, и тут я почувствовал запах. Тоннели пахнут специфически. Этакая смесь машинного масла, бетонной пыли, резины и той особенной затхлости, которую даёт застоявшийся подземный воздух. К этому набору прибавилось что-то новое. Тяжёлый, плотный, слегка сладковатый запах, похожий на запах мокрой шерсти. Органический, живой, чужой в мире бетона и чугуна.

— Чуешь? — спросил Митрич.

— Чую.

— Зверь какой-нибудь? Собака?

— Откуда тут собака?

— Откуда тут что угодно, Вася. Откуда тут тот, кто бежал по путям с моей рожей.

Мы остановились. Митрич повёл фонарём медленно, слева направо, прочёсывая стены. Ничего. Пустые ниши в тюбинговой обделке, кабельные полки, водоотводные лотки. Всё штатно. И тогда из темноты внезапно раздался мой собственный голос.

Я замер. Мышцы окаменели, и фонарь в руке остановился, и луч упёрся в стену, и я стоял, не дыша, потому что из глубины тоннеля, откуда-то метрах в пятидесяти впереди, из непроглядной, непробиваемой фонарём тьмы, донеслось:

— Митрич, ты в порядке?

Мой голос. Мой тембр, мои интонации, моя манера чуть повышать тон в конце вопросительного предложения. Точная копия. Если бы я услышал эту запись на диктофоне, не отличил бы от собственной речи. Фраза, которую я произносил минут двадцать назад, на станции, когда обращался к тому, кого принял за Митрича.

— Матерь Божья, — прошептал напарник.

Митрич попятился, упёршись спиной в стену тоннеля. Фонарь в его руке дрожал, и луч прыгал по рельсам, по своду, выхватывая из темноты обрывки пространства. Я стоял рядом и чувствовал, как прижимается его плечо к моему. Запах мокрой шерсти стал сильнее, гуще, и к нему примешалось что-то кислое, тошнотворное, похожее на запах окислившегося металла.

И сразу, без паузы, без перехода, из той же точки в темноте раздался голос Митрича:

— Эхо, Вася. Наши шаги от стен отскакивают. В тоннеле акустика, сам знаешь, кривая.

Его голос. Его хрипотца, его интонационный рисунок, его привычка чуть растягивать гласные в длинных словах. Фраза, сказанная сорок минут назад, когда мы шли по перегону. Слово в слово, звук в звук.

Тишина. Капли. Наше дыхание. И снова:

— Вася?

Голос Митрича. Мягкий, удивлённый. Так он позвал меня на станции, когда вышел из туалета.

— Уходим, — выдавил Митрич. — Сейчас. Быстро.

Я не спорил. Мы развернулись и пошли обратно, к станции, и оба старались не бежать, потому что бег означал панику, а паника в тоннеле может убить вернее любого зверя. Споткнёшься о рельс, упадёшь, расшибёшь голову о шпалу. Или забудешь, где проходит контактный рельс, хотя он обесточен, но привычка, намертво вбитая инструктажем, не позволяла к нему приближаться.

Шли быстро. Почти бегом, но не бегом. Фонари прыгали перед нами, и тени метались по стенам, и тюбинги мелькали, как рёбра, как рёбра чего-то, внутри чего мы находились. Мне даже не хотелось представлять, если бы я в такой ситуации оказался в одиночестве. Страх и безумие.

Один раз Митрич споткнулся о шпалу и выругался сквозь зубы, коротко, зло. Я подхватил его за локоть, и мы пошли дальше, и больше не разъединялись, держась друг за друга, как дети, потерявшиеся в лесу. Мне казалось, что стены тоннеля медленно, незаметно сжимаются, что потолок стал ниже, что пространство вокруг нас уплотняется, как будто тоннель переваривает нас, проталкивая через себя перистальтическим движением.

А за спиной слышались шаги. Не скрываясь, не прячась. Мерные, ровные шаги, метрах в тридцати позади. Хруст щебёнки. Стук подошв о бетон. Ритм не совпадал с нашим, как и раньше, чуть сбитый, чуть замедленный, будто тот, кто шёл за нами, не спешил. Не догонял. Просто следовал.

Я обернулся на ходу. Фонарь метнул луч назад. Пустота. Рельсы, стены, тьма. Никого. Шаги не прекратились.

— Не оглядывайся, — бросил Митрич сквозь зубы. — Иди. Просто иди.

Мы шли. Шаги двигались за нами. И время от