Мимик - Александр Науменко

времени из темноты доносились обрывки наших фраз, произнесённые нашими голосами. Слова вырывались из контекста, перемешивались, как будто кто-то перебирал записи и проигрывал случайные фрагменты.

— Записывай, — раздался мой голос, деловито, ровно.

Тишина.

— Помидоры сажать, — это уже голос Митрича, с его смешком.

Тишина.

— Кто ты? — вновь мой голос, сорванный, испуганный.

Фраза, которую я бросил фальшивому Митричу на станции.

Пауза. Капли. А потом мой голос повторился снова, но медленнее, растянуто, как замедленная запись, и каждый звук длился дольше, чем должен, и между звуками проступало что-то ещё, какой-то посторонний шум, скрежещущий, тихий, будто сам воздух в тоннеле тёрся о стены.

— Ктооо тыыы…

Слова расползались, деформировались, как лица в кривом зеркале, и в этом растянутом повторении было что-то непристойно интимное, как будто существо пробовало мою речь на вкус, перекатывало слоги, запоминало текстуру каждого звука.

— Бежать.

Тишина.

— Бежать.

Голос, который звучал как митричевский, но не совсем, с той же плоской, нечеловеческой интонацией, которую я слышал на станции.

— Нужно бежать.

И снова шаги, ровные, неторопливые, сопровождающие нас, как тень сопровождает фонарь.

Мы вышли на станцию мокрые от пота. Митрич, тяжело дыша, подтянулся на руках, перевалился через край платформы и лёг на спину, глядя в потолок. Грудь его ходила ходуном. Я влез следом и сел рядом, прижавшись спиной к колонне. Ноги дрожали.

Я посмотрел на свои руки. Они тряслись мелкой дрожью, и я не мог её унять, как ни сжимал кулаки. Пальцы онемели, словно я просидел на морозе несколько часов. Рядом Митрич хрипло, с присвистом втягивал воздух, и его лицо блестело от пота, хотя на станции было прохладно. Мы оба выглядели так, словно пробежали марафон, а не прошли несколько сотен метров по тоннелю.

Шаги стихли. Тоннель за нами молчал, и из его черноты больше не доносилось ни звука. Только капли, далёкие, ритмичные, как будто ничего не произошло.

— Митрич.

— Чего.

— Оно нас не преследовало. Оно просто шло следом.

— Знаю.

— Если бы хотело догнать, догнало бы.

— Знаю, Вася. Заткнись на минуту.

Он лежал, дыша сквозь зубы, потом сел, достал сигареты, прикурив с третьей попытки. Руки мелко дрожали, и он не пытался это скрыть.

— Я двадцать три года тут, — проговорил он, выпуская дым. — Двадцать три года. Слышал много. Рассказов, баек, «страшилок для молодых». Про крыс-мутантов, про призраков метростроевцев, про чёрного машиниста. Бред собачий, думал я. Всему есть объяснение. А сейчас я лежу на мраморном полу «Алексеевской» и слышал, как кто-то в тоннеле говорил моим голосом.

Он затянулся, и кончик сигареты осветил его лицо снизу, превратив привычные черты в незнакомую маску из тёмных впадин и оранжевых бликов.

— Нужно доложить, — сказал я.

— Кому? Диспетчеру? Скажешь, что существо в тоннеле копирует голоса? Тебя на психиатрическое направят. И меня заодно.

— Но ведь…

— Ничего мы не будем говорить. Допишем отчёт, закроем смену. А потом я подумаю.

Он встал, отряхнул куртку и подобрал планшет.

— Нам ещё обратный путь по левому.

— Ты серьёзно? Ты хочешь туда вернуться?

Митрич посмотрел на меня долго, тяжело.

— А что ты предлагаешь? Бросить маршрут? Написать в журнале «не прошли, испугались»? Нас обоих уволят.

Я молчал. Он прав. Невозможно объяснить, почему два взрослых мужика, оба в здравом уме, отказались от обхода. Какую причину указать?

— Ладно, — проговорил Митрич. — Обратный путь пойдём по левому, от «Алексеевской» к «Рижской». Быстро, без остановок, только пикеты. Стыки и крепления доделаем потом, днём, с ремонтной бригадой. Идём.

Мы спустились на левый путь и вошли в тоннель.

На этот раз шли почти бегом. Митрич впереди, я вплотную за ним. Наши фонари лихорадочно прыгали по стенам. Тоннель зеркально повторял правый, те же тюбинги, те же кабели, та же капель. Но я ловил себя на том, что вглядываюсь в каждую нишу, в каждый тёмный угол, ожидая увидеть там… что? Фигуру? Лицо? Глаза?

Митрич считал пикеты вслух. Негромко, сквозь зубы, как заклинание.

— Четвёртый. Пятый. Шестой.

Тоннель молчал. Ни шагов, ни голосов. Только наше дыхание и хруст щебёнки.

— Седьмой. Восьмой.

Воздух менялся, становился чуть свежее, чуть подвижнее. Мы приближались к «Рижской». Я чувствовал это по едва уловимому движению воздуха, по тому, как тоннель начинал расширяться перед раструбом станции.

— Девятый. Десятый.

Впереди забрезжил дежурный свет «Рижской», тусклый, зеленоватый, но сейчас он казался мне ослепительным, спасительным, как свет маяка.

Мы вышли на станцию и одновременно, не сговариваясь, обернулись к тоннелю. Пустота. Тишина. Темнота.

И вдруг из тоннеля, тихо, на грани слышимости, как прощальный выдох:

— Помидоры сажать…

Голос Митрича. Точная копия. С его усмешкой, с его хрипотцой.

Звук родился где-то в глубине, далеко, и пока дошёл до нас, успел обрасти эхом, стать объёмным, многослойным. И в хвосте этой фразы, когда слова уже растворились в тишине станции, раздался звук, который не был ни голосом, ни словом. Тихий, влажный щелчок, похожий на звук, с которым закрывается рот. Или с которым что-то отлепляется от стены.

Напарник побелел. Я видел, как кровь отхлынула от его лица, оставив восковую, нездоровую бледность, и щетина на подбородке проступила отчётливее, как будто нарисованная углём.

Он молча перекрестился. Первый раз за всё время нашего знакомства я видел, как он крестится. Да, именно перекрестился и сплюнул через левое плечо, по-старому, по-деревенски, и в этом суеверном жесте было больше честности, чем в любых словах. Человек, который двадцать три года смеялся над байками и призраками, стоял на пустой станции метро и крестился, и лицо его было лицом испуганного ребёнка.

Остаток смены мы провели в дежурке на «Рижской». Митрич заполнял журнал, я сидел на лавке и тупо смотрел в стену. Ни один из нас не заговаривал о произошедшем. Ручка в пальцах Митрича двигалась ровно, аккуратно, как будто ничего не случилось, как будто это обычный отчёт об обычном обходе. Я видел, что он пишет. Стыковые зазоры, состояние крепежа, водотечь на шестом пикете. Ничего о голосах, о шагах, о фигуре на платформе. Ничего.