Манхэттенский гримуар - Сэнди ДеЛука

— Она взяла рецептурный бланк, что-то написала и сдвинула белый листок ко мне. — Вам нужно продолжать принимать лекарства и приходить ко мне чаще, чем раз в месяц. Запишитесь к администратору на следующую неделю. Если через месяц мы не добьёмся прогресса, поговорим о госпитализации.

Её таблетки отнимали у меня сны об Элли, о чернокожей женщине. А мне они нужны слишком сильно. Тони говорил, что хороший терапевт не был бы таким прямолинейным — что она похожа на шарлатана. Значит, буду разбираться сама. Пора двигаться вперёд, воскресить то, что умерло внутри меня. Закрываю глаза и молюсь о сладком сне.

4

Заснуть не удалось, и я пешком пошла в Сохо — смешалась с туристами и субботними покупателями.

Бродвей — кошмар. Мужчины в потрёпанных армейских куртках торгуют пиратскими дисками и серебряными украшениями с самодельных прилавков, провожая прохожих пустыми взглядами. На крышах есть существа, которых кроме меня никто не видит, — твари из Ада, по велению Дьявола прыгающие на ни в чём не повинных людей. Я видела их — скользких и юрких наверху — с детства и всегда задавалась вопросом: не я ли их отпрыск? Почему иначе я способна их видеть?

Я случайно наступаю на ногу торговцу, переходя дорогу. Он ругается на меня. Я игнорирую его и направляюсь к угловому магазину, где с ржавых крючков свисают серебряные цепочки. В глаза бросается ожерелье с бабочкой. Азиатский мужчина быстро хватает его и говорит: — Хочешь? Десять доллар.

— Восемь, — отвечаю я, пока кто-то задевает моё плечо — кто-то высокий, с кожей цвета тёмного красного дерева, с волосами, заплетёнными в косы с красными и серебряными бусинами. Она оборачивается. Это чернокожая женщина из моих снов. Стоит здесь, смотрит на мои ноги. Идёт ко мне, нагибается, грациозно выпрямляется, смотрит мне в глаза: — Это ваше? — В руке у неё серебряная серьга-кольцо.

— Да, крепление расшаталось, всё время падает. Спасибо. — Я замечаю её украшения — деревянные бусы, змеи, вырезанные из слоновой кости, и камни кроваво-красного цвета.

Азиатский мужчина отчаянно машет ожерельем: — Восемь доллар.

Мы игнорируем его. Его голос меркнет. Он — просто силуэт, существующий в другом мире.

Женщина наклоняет голову набок. Бусины в волосах мягко клацают. — Хотите, погадаю? Я работаю на Canal-стрит, рядом с магазином красок. — Змеи на цепочке у неё на шее как будто шевелятся, поднимают головы в мою сторону, выбрасывают вперёд острые клыки.

Я отступаю на шипящий звук. — Может быть, — говорю я, пока змеи скользят по её коже, укалывают пульсирующую вену. Красные капли стекают по красивой коже.

— Вы в порядке? — спрашивает она.

Я моргаю. Просто ожерелье. Никакой крови. Я так чертовски устала.

Она улыбается. Губы влажные, сочные. — Я гадаю каждую субботу какое-то время, в остальное — на стороне Гарлема. Нужно следить за сыном. Та ещё работа, знаете ли. — Она изучает моё лицо. — Ну, до свидания.

— До свидания. — Мой голос такой тихий, что я даже не знаю, услышала ли она.

Она пугает меня, но я хочу пойти за ней. Она знает секреты — мои секреты.

Повинуясь порыву, вытаскиваю камеру из кармана и снимаю её, пока она отступает назад. Она смеётся. Её смех — как песня, которую я слышала во снах.

Сворачиваю на Canal. Толпа давит меня, голоса пугают. Я тщетно ищу гадалку. Рядом с магазином красок — жилые дома, люди, торгующие бусёнчатыми сумочками, чёрными зонтами и шарфами с Пикассо. Существа на крышах свешиваются и пялятся на меня с похотливыми рожами. Интересно — была ли эта женщина настоящей. Я не могу найти её. Хочется плакать. Я больше никогда её не увижу — только в экзотических, ужасающих снах.

Девушка переходит улицу. На ней блестящая шаль. Волосы рыжевато-золотые — как у Элли, как у меня. Я окликаю её. Она оборачивается. Она старуха, лицо изрезано глубокими морщинами. Кожа свисает с шеи.

Вдали воет сирена, и я мысленно прогоняю её — там, где она только что стояла, остаётся лишь дым от маленькой жаровни торговца хот-догами.

* * *

Иду на Вест-Бродвей. Хочу проверить, как дела у Тони, — продал ли он что-нибудь. Может, принесу ему кофе и покараулю его картины, если ему нужно будет забежать в ресторан в туалет.

Улицы здесь всегда пахнут пеплом и голубиным дерьмом. Асфальт грязный, от него поднимается пар, и это напоминает мне о ярмарке на Вест-Бродвее между Принс и Спринг. Уличные художники вешают картины на стойки и ухмыляются, пока вы проходите мимо, надеясь, что вы остановитесь, взглянете, может, даже купите что-нибудь — чтобы было чем заплатить за аренду или поужинать. Жалкие создания из обнищавшей субкультуры. Тем не менее, как запретный секс, они меня завораживают.

Фотограф раскладывает чёрно-белые снимки танцоров на складном столике. Его лицо светлеет, когда я подхожу. Останавливаюсь на миг, и он рассказывает, что его мать преподавала балет в Чикаго, что он когда-то работал в глянцевом музыкальном журнале. Интересно, что бы подумала его мать, увидев сына — худого, бледного — торгующего своими работами почти задаром, с влажными глазами, пока лёгкий снег оседает на его рваную куртку.

Подхожу к месту, где Тони обычно продаёт свои картины. Его нет. Спрашиваю вокруг. Женщина в заношенных брюках и заплатанном свитере улыбается