Шишимора - Маша Ловыгина

на корточки и сжала одну из белых душистых головок подушечками пальцев. Упругие... На бусинки похожи, что она видела на руке отца Дементия. Те, конечно, покрупнее будут, и по форме немного разные, а на веревке все ж красиво смотрятся. Странно, что мужик украшения носит, такое бы бабе в пору. Но их женщины себя никак не украшают, ибо грех. А ему, значит, не грех.

Сама не заметила, как сжала бутон и сорвала. К носу поднесла, и терпкий запах вдруг стал противен до крайности. Затоптать бы цветы, но они ни в чем не виноваты.

«Ты здесь, Танечка?» — Прасковья подняла глаза и посмотрела на маленькое темное окошко.

И тут, глядь, птичка на дымницу присела, крылышками затрепыхала, зачирикала.

Прасковья вздохнула и покачала головой.

«Боязно мне что-то. Мамка совсем сниться перестала...»

Птичка с трубы слетела и на венец присела. Головкой крутит, смотрит на нее, словно понимает. А может, и понимает...

Как снег стаял, начались полевые работы. Копали, боронили, сажали нежные ростки, что перед тем по первому теплу в ящиках прямо в избах держали. Землю еще с осени хранили, в нее и семена потом толкали. Нравилось Прасковье это дело. С каждым семечком поговоришь, водичкой польешь... Что дети малые, они на ласковый шепоток тянутся. Да выживают не все...

Люба как родила, — об этом Прасковья несколько дён назад подслушала, — болела долго. И ребятенок болел. Сплела она тогда другую куколку. Долго не решалась, а в один раз как шарахнуло: у самой голова горяченная стала, каждую косточку заломило, живот надулся. И слезы горячие полились... Недолго поплакала, пока в хлеву работала, а потом без сил в угол забилась, уткнулась носом в источенные жучком доски, и так ясно вдруг стало, будто светом изнутри опалило. Потянулась к куче соломы, повыдергала, не глядя, что попало, и понеслось... Мала кукла, навозом пахнет, а в ладони от нее щекотно и тепло сделалось.

Вызвалась Прасковья вместе с теткой Любу проведать, на ребятеночка посмотреть. А тетка возьми да согласись.

— А и то верно, пора бы тебе обучаться, — пробормотала она, поглаживая вздувшиеся вены на ногах. Синие ноги-то у ней стали, и коленки не гнутся. Как со Светкой страшное случилось, Галина аж несколько ночей не спала, бродила по избе. А то на улицу выйдет и стоит.

Прасковья вслед ей усмехнется и дальше лежит, слушает. Чует тетушка, что творится что-то неладное, а понять всего не может. И не поймет, не докумекает никак, что это она, Прасковья, изо дня в день, из ночи в ночь, плетет вокруг нее черную паутину.

Люба на пригорке жила, на подворье у Дементия. Ни разу Прасковья там не была, только издали видала. Собаки вокруг злые, цепные. Дом высокий, из окон всю общину видно.

С теткой они другим входом зашли, не главным. Прасковья голову опустила, а сама глазами туда-сюда водит, подмечает. Руки заняты: в одной ведро с молоком, в другой: узелок с картофельными лепехами, напекли с утра специально для такого дела. То ли в гости идут, то ли на поклон, не разберешь.

— У двери постой, проверю. — Тетка согнулась коромыслом, дышит с трудом, за стеночку ухватилась. По лицу пот градом, губы совсем синие.

Прасковья ведро поставила, и сама встала рядышком, теткину боль на кулак наматывает, что нить. Да так, чтобы покрепче, посильнее ниточка натянулась.

— Ох... — тетка скривилась, задергалась, за поясницу схватилась. — Господи...

«Не время еще, тетушка, не время...»

Скрипнула дверь. Шаркая, тетка вошла внутрь. Затем обернулась:

— Что встала? Иди уже! Руку дай, толку от тебя никакого...

Прасковья так и сделала: кулек подмышкой зажала, ведро подхватила, а другую руку калачиком тетке подставила.

Люба лежала ни жива ни мертва, и младенчик при ней. Личико махонькое, бледнючее. Прасковья ведро под лавку убрала и пошла к кровати.

— Куда рыпнулась! — зашипела тетка, а потом опять заохала, скривилась, на ту же лавку поползла.

Люба глаза открыла и на Прасковью уставилась. Губы сжала тонкой ниткой, а заплакать то ли не может, то ли боится.

Тускло в избе, свет из оконец еле-еле сочится. Даже странно, снаружи-то уж почти лето. А тут и зябко, и сыростью несет. Ну а как иначе-то? Ребеночек-то еще мал, ссыт, не просится...

Прасковья еще ближе подошла, склонилась над ними, носом поводила, принюхиваясь. А у Любы в глазах такая темень, что...

«Нет, милая... Не пришло еще твое время...»

Ребятеночек что пушинка! Прасковья его осторожно подняла и к себе прижала.

— Доченька... — прошептала Люба, и губа у нее в тот миг лопнула и кровью пошла.

«Доченька...» — По телу Прасковьи ажно мураши побежали и сердце застучало как оглашенное.

Она ребенка чуток повыше подняла, а сама ему в висок носом уткнулась. И тут вдруг все поняла!..

Глянула на Любу и улыбнулась. Ай да молодец девка... Не зря она куклу-то для нее сделала, ой, не зря!

Пока тетка с лавки руководила, Прасковья убралась, ребенка худо-бедно перепеленала. Печь разожгла, молоко погрела до коричневой пенки. Любу с боку на бок поваляла, чтобы кости размять, потом подняла ее, обтерла сырой тряпкой и на ведро сводила. А между делом куколку свою подложила под тюфяк.

Кто отцом Любкиного ребенка был, она не знала и не хотела знать. Видать, Любка присмотрела кого. И ведь не убоялась. Может, это был кто-то из тех, кто Дементию прислуживал, какая разница. Даже если погибнуть через свой поступок хотела, ее дело. Главное, что отцом для девочки не этот изверг стал. Значит, и ей надо не бояться, а уходить, пока самый ужас не наступил. Нет у нее никого, к кому бы прислониться, и в лапы к Дементию попасть не хочется. С души с него воротит. А ведь Любка ему нынче противна, оно и понятно: видом не красавица, течет еще вон из нее. И дите слабое, болезненное.

— Покормлю ее, — протянула Люба руки, а Прасковья кивнула, мол, давай, а сама в стороночку отошла, глядит.

Святый боже, сосет... Сосет, телушка!

Прасковья зубы стиснула, чтобы не расплакаться. Глупая, нет ведь слез-то уже, нет! А вон опять разбередило...

Той ночью матушка ей наконец приснилась. Обняла, зашептала:

— Доченька моя... прости...

Глава 32

Услышав за окном звук мотора, Аглая посмотрела в окно. Автомобиль Новиковых сверкнул полированным боком и скрылся за густым палисадником.

— Ну что, милый, давай порисуем? — сказала она и посадила