Харам - Алан Кранк

Кто-то снова ходил в Дом Смеха.

Все сходилось. Все было ясно как дважды два.

Тогда зачем ты за ней идешь?

«Домыслы — это всегда домыслы, а истина — это то, что ты увидел собственными глазами», — он повторил себе это правило в сотый раз за вечер и в сотый раз содрогнулся от мысли о том, что это могло в его случае значить.

Вода из каналов с шумом билась о камни, и на подходе к дамбе он сократил расстояние. Теперь он видел длинные волосы, собранные за спиной в хвост, и знакомые старые джинсы, которые она носила, когда они еще встречались. Зурида поднялась на дамбу. Красться вверх, запрокинув голову и нащупывая ступеньки ногами, было особенно неудобно. Поднявшись, он подошел к краю моста и глянул вниз, на черную гладь запруды. Огромная коряга, рядом с которой он когда-то забрасывал поплавок, лежала на том же месте, что и семнадцать лет назад.

Ты снова там, где бывать не стоит, и снова для того, чтобы кого-то поймать. Не слишком ли далеко ты на этот раз забросил?

Зурида свернула в лес, и он последовал за ней, как будто нырнул вглубь, влекомый огромной проглотившей крючок рыбой.

Первые шаги он ступал наугад и часто сбивался с узкой извилистой тропинки, потом глаза привыкли. Под ногами иногда потрескивали улитки, за штанины у щиколоток цеплялась ежевика. Время вытянулось, и невозможно было понять, сколько прошло с тех пор, как он вышел из дома. Иногда ему казалось, что Зурида знает, что он следит за ней, и умышленно уводит его поглубже в лес. Иногда — что они уже дважды по кругу обогнули гору. И все чаще на ум приходили мысли о сыне. Кажется, входная дверь осталась не заперта.

Когда лес поредел и стало немного светлей, он заметил, что за время пути Зурида ссутулилась, пригнулась и стала похожа на обезьяну. Не на забавную мартышку, которая корчит рожи, а на древнюю человекообразную обезьяну, идущую по следу. Голодную и злую. Приготовившуюся убивать.

Это не она. Разве ты не видишь, что это не твоя жена?

Казбек видел. И знал, что подмена произошла не сегодня вечером. И произошла она не сразу.

Где-то впереди закукарекал петух.

Еще через несколько десятков шагов он стал угадывать местность. Редкий лесок за аулом со стороны огородов широким полукругом обнимал селение. Впереди появились редкие огни. Хазрет, Расул, Магдеевы, Мурадин и Биев. С такого расстояния Казбек мог и ошибаться, но казалось, именно в их домах горел свет.

Зурида еще прибавила шаг, потом пошла еще чуть быстрее, пока наконец не побежала. Не изо всех сил, но достаточно быстро и как будто играя. На ходу Зурида перепрыгивала через нижние ветки и глубоко пригибалась под верхними, касаясь земли руками. Казбек отстал, и только поэтому она не заметила его, когда выбежала на небольшую лесную поляну и вдруг остановилась. Он оставался в тени деревьев. Между ними было не больше двадцати шагов. В ярком свете луны он вдруг отчетливо увидел ее злое и высохшее лицо, каждую морщину и каждую выпирающую под кожей кость. Желтые глаза хищно блестели. Зурида повернулась налево, запрокинула голову и шумно втянула носом воздух. Даже несмотря на расстояние, он услышал этот вдох. Узкие высохшие губы вытянулись в безумную улыбку.

А потом он увидел, чему она улыбалась, и ноги превратились в тряпочные валики. Сердце замедлилось, и он стал отчетливо слышать каждый удар. Кристальная чистота сознания вдруг обернулась против него и стальными иглами впилась в глаза. Домыслы кончились.

На краю поляны под деревом, привязанный к стволу, сидел ребенок. Девочка в ночной рубашке с перебинтованной шеей и завязанным ртом. Сбоку на бинтах проступила кровь. К дереву она была привязана скрученными в веревки лентами, в которых легко угадывалось старое зеленое покрывало.

Кто-то снова ходил в Дом Смеха.

На вытянутой руке Казбек выставил нож перед собой и попятился, пока его не остановила упершаяся в спину ветка. Театрально кривляясь, широкими крадущимися шагами Зурида подошла к девочке.

— Б-у-у-у, — шепнула она ей на ухо, и та дернулась всем телом.

Аллах Всемогущий. Пусть все это прекратится. Пусть все это будет сном.

Зурида тихо захихикала, склонилась над ребенком и широкими движениями играючи стала разматывать бинты. Ты и правда хочешь все увидеть собственными глазами?

Казбек не заметил, когда выронил нож. Когда порвал майку и подвернул ногу. Не останавливаясь, изо всех сил он бежал домой.

* * *

К тому моменту, когда дочь прибежала на кухню и сказала, что во дворе ходит кто-то чужой, Мурадин точно знал, что рано или поздно Тварь наведается и к ним. Было десять часов вечера.

— Рашид!

— Что, пап? — отозвался сын из соседней комнаты.

— Иди сюда.

— Я уже поужинал.

— Иди сюда.

— Сейчас. Две минуты. Тут уже заканчивается.

— Немедленно иди сюда, я тебе говорю!

Жену звать не пришлось, пришла сама. За окном давно стемнело, и, может быть, девочке просто показалось. В последнее время все в ауле: мужчины, женщины, старики и дети — только и говорили, что о Хохотуне. Хохотун мерещился каждому в каждом по десять раз на день.

А может, и не показалось.

Мурадин задернул занавеску, потом вышел в прихожую, проверил замки и вернулся обратно на кухню.

Он готовился к ее появлению, но не думал, что все случится так скоро. Немного затянул. Нужно было брать ту квартиру на Свердлова и не слушать жену. Слишком далеко от школы. Сказано, женщина. Не думает о том, что можно переехать туда, откуда вообще не доберешься ни до школы, ни до магазина, ни самолетом, ни поездом. Да, немного затянул, немного опоздал, не перевез семью. Но все необходимое на этот случай лежало в нижнем ящике посудного шкафа.

Хорошая жизнь, к которой так долго всеми правдами и неправдами шел Мурадин, вдруг оказалась довольно уязвимой в сложившейся метафизической ситуации. Люди бежали из аула, и работать на ферме было некому. Продать ферму и землю в обозримые сроки и по сколь-нибудь приемлемой цене было невозможно отчасти из-за отсутствия некоторых документов, отчасти из-за локации. Да и вообще, Мурадину не хотелось никуда переезжать. Он плохо представлял себя на каком-то другом месте и в каком-то новом качестве. Нужно было решить проблему: либо уничтожить Хохотуна, либо научиться с ним жить. НО. Как сказал Гаджи Хазрету на последнем сходе: «Если мы в четвертый