Харам - Алан Кранк

Весь аул знал, что Хохотун время от времени выходит к людям, но никто не знал для чего. Зачем? С какой целью? «Они все делали неправильно, и ехать к тестю за “Сайгой“ — такая же глупость», — подумал Мурадин неделю назад, просматривая в компании кабаньей головы очередную запись с камер видеонаблюдения. Но кое-что о Демоне все же было известно. Он злой. Он веселый. И он все время хочет жрать.

Некоторое время они сидели молча в тишине на кухне. Жена и сын ждали объяснений. Дочь испуганно смотрела то на отца, то в окно. Так продолжалось до тех пор, пока из коридора не раздался тихий щелчок.

— Ты слышала?

— Да. Стиральная машинка. Программа закончилась.

Но это была не стиральная машинка. Этот звук Мурадин не мог перепутать ни с чем. Кто-то снаружи повернул ручку и попытался открыть дверь. Детям Мурадин приказал оставаться на кухне, пока не вернется мама.

Он пропустил жену в ванную первой, вошел за ней следом и запер дверь изнутри. Немного тряслись пальцы. Когда-то он так же запирался с женой в ванной, лет пять или семь назад, дети тогда еще не ходили в школу. И пальцы так же дрожали, когда он снимал с нее одежду.

На тумбочке, в которой хранились полотенца, лежала ПОКУПКА. Две капельницы, два пятидесятикубовых шприца, жгут и антисептик. Рядом стояла поллитровая стеклянная банка из-под варенья.

— Подходи ближе и слушай сюда, — сказал он жене, а сам сел на приготовленную табуретку. — Ты возьмешь у меня кровь. Для этого сначала накладываешь жгут, потом вводишь иглу в вену, двигаешь колесико вот сюда и втягиваешь кровь в шприц. Ясно?

Глаза у Гуны забегали, как это случалось каждый раз, когда она сталкивалась с чем-то непонятным.

— А зачем?

— Надо. После того, как шприц наполняется, ты возвращаешь колесико обратно, выливаешь кровь в банку и повторяешь все заново. И так восемь раз. Не спеша, минуты по три на шприц.

— Что ты придумал, Мурадин? Зачем?

— Нужно.

— А вдруг у меня не получится? Я боюсь за тебя.

— Ты лучше за себя бойся — толку больше будет. Сам я не смогу. Так что давай. Я помогу перетянуть, а дальше сама. Бери иглу и аккуратно, постарайся не проткнуть мне вену. Не спеши. Давай.

Он отвернулся и почувствовал легкий укол. Слегка затошнило и закружилась голова. Вот же дерьмо. С минуты на минуту тебе должны выпустить кишки, а ты собираешься упасть в обморок от страха перед иголкой в вене.

— А зачем это? Ты заболел? Что-то с давлением? — не унималась Гуна.

— Я тебе потом все расскажу.

— Тебе не больно?

— Нет, все хорошо. Я просто стараюсь не смотреть. Ну, ты знаешь. Как, все получается?

— Еще немного и будет полбанки. А это не грех, Мурадин?

— Мучить мужа дурацкими вопросами — вот это грех. Не торопись и не напускай мне в вену воздуха.

Вдруг справа, за стеной, на кухне на пол упало что-то тяжелое. Гуна вздрогнула и больно дернула за иглу. Дети? А если кто-то другой? Кто-то, кто забрался в дом через спальное окно, прошел мимо запертой ванной и прошел дальше по коридору, на кухню. Тошнота исчезла, как от ватки с аммиаком.

* * *

В темноте стрекотали кузнечики. На крыльце вокруг лампы вилась мошкара и сожженной перхотью сыпалась на кафель. Мурадин прикрыл ладонью горлышко банки и спустился во двор. За спиной Гуна замкнула замок на два оборота и теперь должна была пойти к детям. Когда Мурадин вернется, он трижды постучит с паузой между вторым и третьим ударом. Когда вернется… Если бы не проклятая собака, можно было оставить банку на пороге.

Прежде чем выйти из дома, Мурадин четверть часа провел у окна ванной. Стоя лицом к темноте, Мурадин прижимал банку с кровью к груди, потом протягивал вперед, касаясь стекла, и, замерев на несколько секунд, повторял снова. Стекло стучало о стекло с вкрадчивым приглушенным звоном, кровь вязко покачивалась внутри. «От меня тебе». Если Тварь была во дворе, она не могла не увидеть и не могла не понять.

— Кунак, — тихо позвал Мурадин собаку.

Лучше встретиться с Демоном здесь, на свету.

Мурадин подождал, но пес не появился. И черт с ним. Мурадин прихлопнул комара на шее и медленно, как водолаз при погружении, переступил границу света и тьмы. Машина, летний стол, накрытый широкой скатертью, туя у калитки — все превратилось в укрытия для Твари. Сверчки вдруг кратно увеличили громкость, и сердце застучало в такт этой дьявольской музыке. В квадрате света от окна ванны стояла собачья чашка, наполненная объедками.

Какого черта? Замкнуло его, что ли?

От напрашивающегося объяснения по спине пробежали мурашки. На всякий случай он вышел в середину квадрата и показал банку с кровью темноте.

— Это тебе. Слышишь? От меня тебе. Я хочу, чтобы мы нашли общий язык.

Кровь вязкой черно-красной гущей расплескалась по прозрачным стенкам.

— Слышишь? Есть тут кто?

Если Гуна или кто-то из детей подглядывают сквозь занавески, то могут подумать черт знает что.

А это и есть черт знает что. Не так?

Он собирался отнести банку за дом, на площадку для старой техники, которая скопилась там за первые шесть лет работы, когда у него еще не было фазенды, но уже была земля. Ржавый навес, разобранные трактора — по сути, ржавые и мятые кабины без дверей и стекол, поведенные и разорванные культиваторы, плуги и сеялки. Как будто ремонтный фонд, но в действительности — памятник лени, вывезти все это барахло на металлолом стоило еще лет десять назад.

Ему вдруг показалось, что она где-то совсем рядом. В нескольких шагах от него. Сжалась и приготовилась к прыжку.

— Это тебе, — торопливо проговорил Мурадин в темноту.

Тот случай, когда лишний раз повториться точно не помешает.

Идея нести банку за дом теперь казалась ему не такой уж и хорошей. Нужно было дождаться, когда прибежит собака. Может быть даже запустить ее в дом, чтобы она не опрокинула банку. Но не уходить далеко от двери.

Мурадин резко остановился. На дорожке прямо перед ним лежал держак от косы, которая много лет провисела без дела в сарае напоминанием о той жизни, когда он ходил подкосить лопухов для кроликов. Он умел наточить лезвие так, что скошенная трава ложилась ровно, не сдвигаясь. Рядом с держаком валялось проржавевшее кольцо и клинышек. Самой косы не было.

Мурадин наклонился и поднял держак с земли. Справа в