Империя рассвета. Книги I–VI · пролог и главы I–LXXXIV - Джей Кристофф

Шёпот разнёсся, даже в том гвалте, холодными пальцами по нашему хребту. Феба обернулась, глядя теперь на тень за нашими спинами. Там стояла Марин, рот изогнут в улыбке, всё ещё измазанной нашей кровью. И, вперив взгляд в Грааль, она изрекла слова, высеченные в гробнице внизу, — пророчество, что спасёт нас, обет, что избавит нас всех.

— Из чаши пресвятой — святой струится свет,

Рука благая мир избавит от оков,

И пред всевидящим Семи Мучеников взором

Простой смертный сей бесконечной ночи даст конец.

Пред тем, как пятеро сойдутся вновь,

Святой клинок падёт стремглав,

Священная прольётся кровь,

Мы осенили себя колесом, и наш голос теперь слился с её голосом.

Обет.

Предназначение.

Покаяние.

— Завесу тьмы с небес сорвав.

II

К РАССВЕТУ

Сколь великую перемену могут принести всего несколько закатов.

Совет держали в Зале Изобилия, в сердце замка Мэргенна. Ещё пару дней назад это место кишело извергами двора Черносерда, рабами, которых они поработили, людьми, в которых они видели лишь снедь. Но в том окровавленном зале держали теперь совет не дьяволы, а святые воины, и языческие чародеи, и истинно верующие, объединённые любовью к свирепой и прекрасной девушке, стоявшей в их сердцевине.

В очаге горел огонь — первый, что разожгли в этой твердыне с тех пор, как её захватили Дивоки. Вокруг него стояла горстка смертных, силясь изгнать зимний холод из костей. Рейн а Мэргенн, пятая по рождению дочь Ниав Девятимечной, — уже не в платье прислужницы, а в изумрудно-зелёном наряде, расшитом волками и мечами её королевского дома. Феба а Дуннсар, в стальном нагруднике и заляпанной кровью коже, с золотом, вплетённым в её воинские косы и поблёскивающим в её хищных глазах. Она стояла со своей роднёй; её кузен Брендан, её тётя Цинна и громилы, более звери, чем люди. Громадная медведекровка Бринн а Киллах стояла по правую руку Фебы, а за спиной ведьмы плоти маячила стая вождей Высокогорья — сплошь острые зубы и злые когти.

Юный Хоакин Маренн тоже присутствовал, вместе с ватагой дюжих мужчин — все бывшие рабы Дивоков. Они стояли вокруг Диор, вооружённые горящими факелами и сребросталью, снятой с павших в битве сынов Сан-Мишона, и грубо намалёванная чаша красовалась на их туниках и накидках.

Диор стояла посреди них, прекрасная и потусторонняя, всё ещё в кольчуге и стальном нагруднике, с накидкой из волчьего меха на плечах. Я не ведала, какова была природа той магии, что велела ей восстать из могилы, но, вместо того чтобы ослабнуть после своего испытания, она словно бы от него ожила; глаза её были остры, движения проворны, а голос звенел обретённой силой, когда она дала голос вопросу, что был у всех на уме.

— Как, чёрт возьми, такое может быть?

Она оглядела зал, но никто не мог дать ответа. Грааль убили — мы видели это собственными двумя глазами. И всё же теперь эта девушка двигалась и дышала у всех на виду, щёки её рдели, сердце колотилось, она прямо-таки лучилась светом и жизнью. И за неимением рационального объяснения мы предложили единственное, что у нас было.

— Чудо, chérie.

Хоакин кивнул на наш шёпот, и люди вокруг него — следом, прикладывая указательный и большой пальцы к сердцу и глядя на неё с простым благоговением.

— Красная Длань Бога.

Грааль закусила губу — уличная, твёрдая, как булыжник, бродяжка в ней всё ещё была недовольна столь простым объяснением. Но, вскормленная на жёстком камне с жёсткими выборами, Диор Лашанс всегда была прагматиком. И, не дождавшись лучшего ответа, она отложила вопрос в сторону, задав следующий по важности, что был у неё на уме.

— Где Габриэль?

Феба опустила глаза, заправив косу за острое ухо.

— Он ускакал несколько дней назад. Аарон и Батист тоже ушли. И боевой брат Габа, Лаклан.

— Мы должны поехать за ним.

— Мы не знаем, куда он держит путь, Цветочек.

Льдисто-голубые глаза встретились со звериным золотом.

— Твои сородичи наверняка могут его выследить. Он думает, что я мертва, Феба. Он думает, что это его вина.

— Это и была его вина, — сказала Рейн, и её фейские глаза упали теперь на меня. — Его и твоя. Вы двое так усердно пытались поубивать друг друга, что позволили Лилид убить Диор.

— И моего Коннора в придачу, — прорычала Феба.

Мы стояли, прислонившись к колонне высотой с дерево, далеко от страшного жара в том очаге, от тех верующих и их факелов. Мы обчистили гардеробы твердыни, отыскав ткань потоньше тех лохмотьев, в которые мы кутались после того, как нас сожгли в Кэрнхеме. Долгополый сюртук, белый бархат и золотая филигрань, пуговицы блестят. Бриджи из чёрной кожи, верховые сапоги из той же, и напоследок — рубаха и шарф из красного шёлка, чтобы скрыть руины нашего лица.

— Наши соболезнования по утрате твоего мужа, ведьма плоти, но мы…

— Не нужны мне соболезнования, пиявка. Ничего мне от тебя не нужно.

— Во имя Малата и Матерей-Лун, что вообще эта тварь тут делает?

Заговорил закатный плясун — вождь по имени Ангисс, столь искажённый идолопоклонническими магиями Лунного Трона, что голова его была волчьей, а руки — злыми когтями.

— Ага, — прорычала Бринн. — Не нужен нам совет от маэбх'лайр.

— У кого же тогда, — спросили мы, — ты намерен его искать?

Феба повернулась к Граалю.

— Нам надо идти в Высокогорье, Цветочек.

Ропот согласия пробежал среди прочих язычников, заглушив наш презрительный смешок. Но Грааль казалась неубеждённой и оглядывала Фебу со сжатой челюстью.

— Что в Высокогорье?

— Всематери. Мудрость и магия, древняя и истинная.

Тётка Фебы Цинна кивнула. Кожа её была дублёной, священные татуировки выцвели от времени, но в глазах таилась мудрость.

— Давно пророчества наши говорят о рождении Анабх'Дай, девочка. Предрекают рождение Богини, что положит конец Времени Оскверненной Крови.

— Если я не ошибаюсь, эти пророчества гласили, что я рожусь в Высокогорье, — ответила Диор. — А не какой-то уличной девкой из Лашааме. И я не в обиду, Цинна. Феба. Все вы. — Она оглядела горцев, сложив руки. — Я знаю, чем вы пожертвовали, чтобы прийти мне на помощь, правда знаю. Но я не уверена, чего мы добьёмся, прячась в Лунном Троне.