Забытая цивилизация - Евгений Громов

структуры. Они были и механикой, и богослужением одновременно. Анна кратко изложила план: погрузить ядро в глушение – создать внутри локальную область шумового подавления, расстроить его частотную связь с полем и тем самым прервать механизм распространения «эхо». Это значило принести в сердце устройства антикогнитивную помеху: серию фазовых сдвигов, которые должны были разбалансировать резонанс, не давая ему «захватывать» тела и умы.

План был прост в замысле и опасен в исполнении. Не только технология, но и сама энергетика зала могла ответить на вмешательство. Они договорились: подходить по одному, подключать глушитель кратковременно, оценивать отклик и немедленно отходить. Но храм не был пуст. Его собственная природа – гибрид науки и ритуала – отвечала на присутствие так, как отвечают древние святилища: видениями, пробуждающими то, что было втянуто в его память.

Первым пошёл Ли. Его шаги эхом отражались от кристаллов, и чем ближе он подходил, тем более плотными становились видения. Перед ним возникла сцена из прошлого – лаборатория, где он стоял над ошибкой, которую не смог предотвратить. В видении он слышал крики и звуки инструментов, видел лица, которые обернулись к нему с упрёком; его собственные руки дрожали, и он чувствовал, как соскальзывает шанс спасти. Это было не просто воспоминание: оно жило, требовало ответа. Ли ощутил, как мир вокруг сжимается, предлагая ему сотворить исправление, отдаться вине и отказаться от борьбы. Он почувствовал искушение раствориться в памяти ошибки – ведь тогда боль прекратится. Яна, входя следом, окунулась в другую волну. Для неё храм стал клиникой, где стены шептали имена её пациентов. Их лица появлялись в кристаллах, они приближались с вопросами и мольбами: «Почему ты нас оставила?» «Ты обещала помочь». Голоса были одновременно благодарностью и обвинением; они тянули её в заботливое воспоминание и в отчаяние от невозможности помочь всем. Визуальные образы – палаты, ложи, холодный свет ламп – смешивались с эмоциональной нагрузкой до предела, и Яна едва чувствовала собственное тело. Когда подошёл Виктор, храм ответил военным кошмаром. Металлический гул стал барабанным боем, фигуры в поле зрения приняли форму товарищей по службе, а затем – врагов. Запах пороха, горячая сталь, приказы, смерть в глазах сослуживцев – всё это сдавливало его грудь. Ревность к простому уничтожению, желание разом убрать угрозу, казалось, получали в этих видениях подтверждение: разрушение – единственный язык, который понимает это место. Виктор ловил себя на мысли, что сердце начинает стучать в такт военной тревоги, а не в такт реальности. Маркос увидел дом – не тот, что был, а тот, который ускользнул от него в детстве: пахнущий хлебом коридор, голос матери, окно с солнцем. В этом образе была безопасность, недостижимый покой, и когда видение разрушалось в тот момент, когда он тянулся за ручкой двери, Маркос вздрагивал, словно получал по лицу. Потерянное возвращалось, но только чтобы тут же снова исчезнуть. У него ломалась грань между настоящим и желанием – и гнев снова поднимался, оттого что мир, казалось, был несправедлив. Анна стояла последней. Её видение не было сценой; это была нагрузка – тяжесть принятия решений и голосов людей, связывающих её с их судьбой. Перед ней разворачивались картины возможных исходов: кто умрёт, если она нажмёт на кнопку, кто будет жить, если она отступит. Ответственность стала материальной: она слышала имена, чувствовала чьи-то ладони на своей спине и хотела одновременно бежать и оставаться. Храм будто провожал её теми вариантами, которые могли бы сделать её героиней или палачом.

Каждое видение было сделано так, чтобы исказить восприятие: оно не только показывало прошлое, но и внушало варианты будущего, подталкивало к выбору, подчёркивало вину, жалость, страх. Граница между реальностью и галлюцинацией тонко и быстро размывалась: запахи, прикосновения, звуки становились не отличимы от прошлых переживаний. Вокруг них кристаллы начинали мигать в ритме этих внутренних волн, поддерживая и усиливая персональные сценарии.

Они пытались держать связь друг с другом, но голос в наушниках дрожал, сообщения задерживались, а ответы приходили с интерференцией: чужие воспоминания накладывались на слова. Ли слышал Яну, но через призму её пациентов; Яна слышала Виктора как командного офицера. Командная последовательность распадалась на эмоциональные фрагменты. Анна, несмотря на давление, подключила первый блок глушения. В приборе зашуршали настройки, и в сердце резонатора прошла небольшая волна фазового смещения. Кристаллы откликнулись: вокруг послышалась глубокая низкочастотная вибрация, будто горло земли пролепетало слово. Казалось, что на секунду поле начало раскачиваться в такт искусственной помехи.

Но на пике эффекта граница окончательно треснула. В кристаллах вспыхнуло нечто, похожее на сознание – не личностное, а коллективное, и оно ответило персонализированным контрударом: каждый увидел то, что мог быть для него самым разрушительным. В храме звук стал многослойным, пространство налилось чужими эмоциями, и команды уже не было – была только личная война каждого с собственным призраком.

Они поняли: чтобы победить, нужно не только заглушить частоту, но и пройти через собственные разломы. И чем дальше они продвигались в сердце храма, тем менее очевидным становился критерий реальности.

Глава 7. Исступление

После первого импульса глушения храм перестал быть просто местом – он стал устройством, вывернувшим души наизнанку. Резонанс, нарушенный Анной, не умер; он ответил. Эхо, чёрная синкопа чужих воспоминаний и желаний, не просто отражало – оно подпитывало страхи, стимулировало инстинкты, как кислота, прожигая последние перепонки разума. Команда держалась на волоске.

Первым прорвалась нитка взаимного доверия. Виктор, устав от видений, от ночной бдительности и от того, как ансамбль их страхов мешает делу, сорвался на Анну. Его голос был сухим и толстым, как лом. «Ты привела нас сюда ради своего эксперимента. Твоя наука важнее наших жизней», – и в его словах было столько боли и решимости, что они звучали приговором. Анна ответила резко, голосом, в котором слышалась усталость: «Я рискую ради того, чтобы остановить это. Если мы отступим, оно уйдёт в мир и убьёт ещё сотни». Обвинение повисло. Слова Анны, которые должны были успокоить, стали искрой. Виктор шагнул вперёд – не с угрозой, а с паникой в глазах – и в тот же миг кристаллы ожили новыми образами: вокруг возникли контуры врагов, которых видел Виктор в видениях. Он дернулся, как человек, которого внезапно толкнули в темноте, и ударил Анну по плечу. Удар был резким, от неожиданности Анна пошатнулась. Это был не местью, а испугом. Затем последовало больше ударов – и не только пальцами, но и словами, которые резали глубже, чем кулаки. Маркос крикнул что-то о предательстве, Яна плакала и одновременно кричала, что они теряют связь с реальностью.